Грозовой перевал
Шрифт:
– Это еще что? – и сбросила ее на пол.
– Письмо от вашей старой знакомицы, экономки в Усаде, – отвечал я, досадуя, что она раскрыла мой добрый поступок, и страшась, что она сочтет автором эпистолы меня. Услышав мои слова, она бы с радостью схватила посланье, но Хэртон ее опередил – поднял его и сунул в карман жилета, объявив, что для начала сие должен прочесть господин Хитклифф. Тогда Кэтрин молча отвернула от нас лицо, очень незаметно вытащила платочек и приложила к глазам; кузен ее, некоторое время поборовшись с мягкостью своей души, извлек письмо и швырнул на пол подле нее, постаравшись исполнить это как можно нелюбезнее. Кэтрин поймала письмо и с жаром прочла; а затем засыпала меня вопросами касательно обитателей прежнего своего дома, разумных и неразумных; озирая холмы, она сама себе вполголоса промолвила:
– Вот бы покататься там на Минни! Вот бы туда забраться! Ах! Я устала… я застряла, Хэртон! – Тут она прелестной головкой легла на подоконник, испустила то ли зевок, то ли вздох и погрузилась в рассеянную грусть, не заботясь и не зная, смотрим ли мы на нее.
– Госпожа Хитклифф, – сказал я, посидев в безмолвии, – вы не сознаете, что мы с вами знакомы? и очень близко – мне даже видится странным, что вы не подойдете и не поговорите со мною. Моя экономка неустанно живописует и превозносит вас; она будет сильно огорчена, если я не принесу ей иных сведений о вас или от вас, кроме вести о том, что вы получили ее посланье и ни слова не сказали!
Ее моя рацея, похоже, озадачила; она спросила:
– Вы понравились Эллен?
– Да, изрядно, – помявшись, ответил я.
– Передайте ей, – продолжала она, – что я бы ответила на ее письмо, но писать мне нечем и не на чем; нет даже книги, откуда вырвать страницу.
– У вас нет книг! – удивился я. – Как вам удается жить здесь без книг? простите мне эту вольность. Я располагаю большой библиотекой и все же нередко скучаю в Скворечном Усаде ужасающе; заберите у меня книги – и я приду в отчаянье!
– Я только и делала, что читала, когда книги были, – пояснила Кэтрин, – а господин Хитклифф не читает ничего и посему вбил себе в голову, что мои книги потребно уничтожить. Я не вижу ни одной уже которую неделю. Раз только обыскала теологическую библиотеку Джозефа, к великой его досаде; а однажды, Хэртон, я наткнулась на тайные залежи у тебя в комнате – кое-какая латынь и греческий, кое-какие сказки и стихи; всё старые друзья. Эти последние принесла сюда я – а ты их украл, как сорока крадет серебряные ложки, из сугубой склонности к воровству! Тебе они без надобности; или же ты спрятал их по злобе, дабы никто ими не насладился, раз к тому неспособен ты сам. Быть может, это твоя зависть побудила господина Хитклиффа украсть мои сокровища? Однако большая их часть записана в моем мозгу и запечатлена в сердце – уж этого вы меня не лишите!
Когда кузина предала огласке его библиотечное собранье, Эрншо побагровел и, в негодовании мямля, отверг ее упреки.
– Господин Хэртон настроен умножать свои познания, – пришел ему на помощь я. – Он не завидует, но ревнует ваши успехи. Спустя несколько лет он станет выдающимся грамотеем.
– А мне он тем временем желает погрузиться в малоумие, – возразила Кэтрин. – Да, я слышала, как он тщится читать по складам – и вы бы знали, как он путается! Послушаем-ка снова «Охоту в Чевиотских холмах»[11] – ты же ее вчера читал, это было ужас как смешно. Я тебя слышала; и я слышала, как ты листаешь словарь, ищешь трудные слова, а потом ругаешься, потому что не умеешь прочесть разъяснений!
По видимости, юноша счел, что дурно смеяться над ним и за невежество, и за то, что он пытается оное обороть. Я его мненье разделял и, припомнив историю госпожи Дин о том, как Хэртон впервые попытался рассеять мрак, в коем его взрастили, заметил:
– Но, госпожа Хитклифф, все мы с чего-то начинали, и все мы спотыкались и шатались на пороге; если б учителя наши не помогали, а насмехались над нами, мы бы спотыкались и шатались по сю пору.
– Ой, нет! – отвечала она. – Я не имею в виду ущемлять его образованье; и все же он не вправе присваивать мое имущество и измываться над ним чудовищными своими ошибками и оговорками! Эти книги, и проза, и поэзия, для меня священны, ибо связаны с иными воспоминаньями; мне отвратительно, что их унижает и обесценивает его язык! И сверх того, из всех томов он, словно по злому умыслу, выбрал самые для меня драгоценные – те, что я больше всего люблю перечитывать.
С минуту грудь Хэртона ходила ходуном: он молча сражался с тяжким стыдом и гневом, кои унять представлялось нелегкой задачею. Я поднялся и, полагая по-джентльменски облегчить его смущенье, встал в дверях, озирая открывшийся мне снаружи вид. Хэртон последовал моему примеру и вышел; однако тотчас возвратился с полудюжиной книг, каковые свалил Кэтрин на колени со словами:
– На, забирай! Слышать о них больше не хочу, и читать не хочу, и думать про них!
– Теперь я их не возьму, – ответила она. – Теперь они связаны с тобою – я их отныне возненавижу.
Она открыла одну, явно весьма зачитанную, и продекламировала отрывок, растягивая слова, точно полуграмотный новичок; потом засмеялась и отбросила книгу прочь.
– А вот еще послушайте, – поддразнила она и в такой же манере прочла строфу из старинной баллады.
Однако Хэртоново самолюбие не сумело долее сносить пытку: я услышал – и не могу сказать, что вовсе не одобрил, – как дерзким речам Кэтрин положили конец физическим посредством. Маленькая негодяйка изо всех сил старалась задеть тонкие, хоть и неразвитые, чувства кузена и в рассуждении сполна отплатить обидчице за нанесенное оскорбление Хэртону пришлось прибегнуть к телесному воздействию. Затем он собрал книги и швырнул в огонь. В облике юноши я прочел, сколь горестно для него приносить подобную жертву злобе. Пока книги пожирало пламя, мне чудилось, будто он вспоминает, сколько наслажденья они уже ему доставили и каких триумфов и неизведанных наслаждений он ждал от них в будущем; а еще мне почудилось, будто я постигаю, что побудило его к сим тайным урокам. Пока ему не повстречалась Кэтрин, он удовольствовался повседневным трудом и грубыми животными забавами. К высоким устремленьям его впервые подтолкнули стыд пред ее презрительными укорами и надежда на ее похвалу; усердие, однако, не защитило его от первого и не одарило вторым, но произвело ровно противоположное действие.
– Вот-вот, такому деревенщине больше от них никакой радости! – заметила Кэтрин, посасывая разбитую губу и возмущенно наблюдая за сожженьем.
– Лучше бы тебе окоротить язык, – остервенело ответствовал он.
Ажитация оборвала дальнейшие его речи; он поспешно кинулся к выходу, и я посторонился, его пропуская. Но едва перешагнув порог, Хэртон столкнулся с господином Хитклиффом; тот, приблизившись к дому по мощеной дорожке, удержал юношу за плечо и осведомился:
– Ну что еще такое, мальчик мой?
– Ничогой, ничогой, – отвечал Хэртон и кинулся бежать, дабы пережить горе и гнев в одиночестве.
Хитклифф проводил его взглядом и вздохнул.
– Странно будет самому себе воспрепятствовать, – пробормотал он, не замечая, что за спиною у него стою я. – Но я ищу в нем его отца и с каждым днем все яснее вижу ее! Как ему, к дьяволу, удалось выйти таким похожим? Сил нет смотреть.
Он вперил глаза в землю и мрачно ступил в дом. В лице его читалась неуемная тревога, какой я не замечал за ним прежде; и сам он как будто исхудал. Невестка, увидев его в окно, поспешно свершила ретираду в кухню, и я остался один.
– Рад, что вы опять выходите из дома, господин Локвуд, – промолвил Хитклифф в ответ на мое приветствие, – и рад я отчасти из себялюбия: едва ли мне в такой глуши удастся быстро восполнить потерю, если вы нас оставите. Я не раз недоумевал, что вас сюда занесло.
– Боюсь, сэр, праздный каприз, – таков был мой ответ, – или же праздный каприз унесет меня отсюда прочь. На будущей неделе я отправлюсь в Лондон; и должен предупредить вас, что не склонен сохранять за собою Скворечный Усад по исходе года, о коем мы уговорились. Мне представляется, жить там я более не стану.