Чтение онлайн

Глава XXXIV

После того вечера господин Хитклифф несколько дней избегал встречаться с нами за столом; однако не желал дозволить Хэртону и Кэти не сходить к трапезам. Ему отвратительно было столь совершенно поддаться чувствам, и он предпочитал отсутствовать сам; ему же, по видимости, хватало пищи раз в сутки.

Как-то ввечеру, когда все легли, я услышала, что он спустился и вышел через парадную дверь. Как он вошел, я не слыхала, и поутру он по-прежнему не появился. Дело было в апреле; погода стояла ясная и теплая, трава зазеленела трудами ливней и солнца, подле южной ограды расцвели две карликовые яблони. После завтрака Кэтрин велела мне взять стул и с моей работою сесть под елями на задах; она подговорила Хэртона, каковой совершенно оправился после несчастного случая, перекопать и засеять ее садик, перенесенный в тот угол двора под действием Джозефовых жалоб. Я уютно наслаждалась весенними ароматами и великолепной нежной синевой в вышине, и тут моя юная госпожа, убежавшая к воротам за ростками примул для бордюра клумбы, возвратилась, не донеся свою ношу целиком, и объявила, что в дом заходит господин Хитклифф. «Он со мною говорил», – озадаченно прибавила она.

«И что сказал?» – поинтересовался Хэртон.

«Сказал исчезнуть с глаз его долой, и поскорее, – отвечала она. – Но он выглядел так странно – он обычно совсем не такой, – что я замерла и к нему присмотрелась».

«Как он выглядел?» – спросил Хэртон.

«Ну, он был почти бодр и весел. Нет, почти – не то слово; очень возбужден, и взволнован, и рад!» – сказала она.

«Ночные прогулки его, значит, развлекают», – отметила я с напускной беспечностью, хотя на деле удивлена была не меньше Кэти и жаждала сама убедиться в правдивости ее слов: все-таки не каждый день нам выпадает узреть радостного хозяина. Я сочинила предлог зайти в дом. Хитклифф стоял на пороге; он был бледен и весь трясся; да, глаза его и впрямь мерцали странной радостью, отчего переменилось все его лицо.

«Будете завтракать? – спросила я. – Всю ночь ведь бродили – наверняка проголодались!» – Мне было любопытно, куда он уходил, но не хотелось спрашивать прямо.

«Нет, я не голоден», – отвечал он, отворотив лицо; говорил он весьма презрительно, словно догадался, что я тщусь вызнать, по какому случаю у него эдакое прекрасное настроенье.

Я растерялась; быть может, решила я, сообразно будет слегка ему попенять.

«Думается мне, плохая это мысль – эдак бродить, – заметила я, – вместо того чтобы лежать в постели; и уж совсем это немудро в такой-то дождливый сезон. Можете ведь тяжелую простуду подхватить, а то и лихорадку; вам уже, я вижу, нехорошо!»

«Ничего, перетерплю, – отвечал он, – и с превеликим удовольствием, если только ты оставишь меня в покое; заходи и не докучай мне».

Я подчинилась и, проходя мимо, заметила, что дышит он часто, словно кошка.

«Да уж, – про себя рассудила я, – болезни нам не избежать. Не постигаю, что это он такое творит».

В полдень он с нами вместе сел обедать и принял из моих рук груженную снедью тарелку, будто намеревался искупить прежнее недоедание.

«У меня нет ни простуды, ни лихорадки, Нелли, – отметил он, припомнив мои утренние речи, – и я готов отдать должное твоей стряпне».

Он взял нож и вилку и уже собрался было приступить к еде, как аппетит его внезапно угас. Хитклифф отложил приборы на стол, вскинул пылкий взгляд к окну, затем встал и вышел. Завершая трапезу, мы смотрели, как он бродит туда-сюда по саду, и Эрншо сказал, что пойдет и спросит, отчего Хитклифф не пожелал обедать; юноша думал, мы чем-то хозяина огорчили.

«Ну что, он придет?» – спросила Кэтрин, когда кузен вернулся.

«Не, – отвечал тот, – но он не сердится; он чем-то доволен, просто на диво; да только я его раздосадовал, заговорив с ним дважды, и он велел, чтоб я шел к тебе; удивился, как это я могу пожелать иного общества».

Я поставила тарелку греться на решетку, и спустя час-другой, когда все разошлись, хозяин вернулся, ничуть не успокоившись: та же сверхъестественная – и точнее слова не найти – радость мерцала под черными бровями; кожа по-прежнему бескровна, зубы то и дело обнажаются в подобии улыбки; он дрожал всем телом – не как дрожат от холода или слабости, но как вибрирует туго натянутая бечева; не столько дрожь, сколько трепет.

Надо бы мне спросить, что стряслось, подумала я; а иначе кто спросит? И я произнесла: «Добрые вести, господин Хитклифф? Вы необычайно оживлены».

«Откуда мне придут добрые вести? – спросил он. – Я оживлен, ибо голоден и, похоже, не должен есть».

«Вот же ваш обед, – ответила я. – Почему вы не едите?»

«Сейчас не хочется, – поспешно буркнул он. – Подожду до ужина. И, Нелли, позволь попросить тебя раз и навсегда: предупреди Хэртона и эту, чтоб ко мне не подходили. Пусть меня никто не беспокоит; я желаю быть здесь один».

«Появились новые резоны для эдакого изгнанья? – спросила я. – С чего это вы взялись чудить, господин Хитклифф? Объяснитесь. Где вы были ночью? Я не из праздного любопытства спрашиваю, а…»

«Ты спрашиваешь сугубо из праздного любопытства, – перебил он меня, рассмеявшись. – И однако я отвечу. Ночью я побывал на пороге ада. Сегодня же я узрел свой рай. Он предо мною, в каких-то трех футах! А теперь лучше иди! Если воздержишься совать нос, не увидишь и не услышишь ничего страшного».

Подметя перед камином и смахнув крошки со стола, я ушла, пуще прежнего смущенная.

В тот день он больше не выходил из дому, и никто не нарушал его уединенья, покуда в восемь вечера я не сочла, что уместно, хоть и непрошено, будет отнести ему свечу и ужин. Он стоял, прислонясь к подоконнику открытого окна, однако глядел не наружу – лицо его обращено было к сумраку внутри. Огонь догорел до золы; комнату наполнял прогретый влажный воздух пасмурного вечера, и такая стояла тишина, что слышно было не просто речушку в Гиммертоне, но всякий плеск ее и журчанье по гальке и меж большими валунами, кои она не умела захлестнуть. Я недовольно закудахтала, увидев, в сколь прискорбном состоянии пребывает очаг, и принялась захлопывать оконные створки, покуда не добралась до окна, где стоял Хитклифф.

«А это закрыть?» – спросила я, надеясь пробудить его к жизни, ибо он не шевелил ни мускулом.

Когда я заговорила, на лицо его упал свет. Ой, господин Локвуд, я и выразить не могу, как страшно перепугалась от этого мимолетного виденья! Эти бездонные черные глаза! Эта улыбка и мертвенная бледность! Мне предстал не господин Хитклифф, а какой-то гоблин; от ужаса я ненароком ткнула свечою в стенку, и мы остались в темноте.

«Да, закрой, – отвечал мне знакомый голос. – Что ж ты неуклюжая такая? Зачем же свечу наклонять? Сбегай принеси другую».

В глупом страхе я помчалась прочь и сказала Джозефу: «Хозяин велел тебе отнести ему свечу и разжечь огонь в очаге». Ибо сама-то я в ту минуту возвращаться в комнату побоялась.

Джозеф с грохотом насыпал углей в совок и ушел; но тотчас вновь появился, в одной руке неся совок, а в другой поднос с ужином, и объяснил, что господин Хитклифф отправляется на покой и до утра ничего есть не желает. И тотчас мы услышали, как Хитклифф поднялся по лестнице; но отправился не в свою спальню, а зашагал в ту, где кровать с панелями; я ж вам уже рассказывала, там в окно любой пролезет, и меня осенило, что он замыслил новую полуночную прогулку, да только предпочел бы, чтоб мы о ней не заподозрили.

«Не упырь ли он? Не вампир ли?» – размышляла я. Об этих чудовищных демонах во плоти я читала. А затем я напомнила себе, как нянчила его в детстве, как видела его взросленье, как сопровождала его чуть ли не на всем пути, и что за нелепая гиль – поддаться эдакому ужасу. «Но откуда он взялся, этот темный дитятко, коего добрый человек приютил себе на беду?» – нашептывало мне Суеверие, покуда я погружалась в забытье. В полудреме я принялась терзать себя, выдумывая Хитклиффу сообразное происхожденье, и, повторяя раздумья, что занимали меня наяву, опять и опять оглядывала его жизнь, видя в ней новые мрачные повороты; а в конце концов мне привиделись его смерть и похороны, о коих помню только, что мне до крайности досаждала задача надиктовать надпись на памятнике, я пошла за советом к ризничему, и поскольку у покойного не было фамилии, а возраста его мы не знали, пришлось нам удовольствоваться одним-единственным словом «Хитклифф». Так оно и сбылось; тем мы и удовольствовались. Ежели зайдете на церковный двор, прочтете на его надгробном камне лишь это и дату смерти.