Чтение онлайн

Моя маленькая хозяйка была сущим ангелом, ухаживала за мной и скрашивала мое одиночество – заточение приводило меня в крайнее уныние. Для такой энергичный особы, как я, оно поистине невыносимо, и все же мне грех жаловаться. Как только Кэтрин выходила из комнаты мистера Линтона, она прямиком направлялась к моей постели. Весь день она посвящала нам двоим, не оставляя себе ни минутки: пренебрегала едой, учебой и играми – заботливей сиделки я не встречала. В груди ее билось отзывчивое сердце, ведь при всей любви к отцу Кэйти умудрялась и меня одаривать щедро. Как я говорила, дни она делила между нами двумя, но хозяин ложился рано, мне же после шести ничего не требовалось, и вечера оставались ей. Бедняжка! Я даже не задумывалась, чем она занимается после чая. И хотя часто, когда она заглядывала ко мне пожелать доброй ночи, я замечала румяные щечки и покрасневшие пальчики, мне и в голову не приходило, что наша барышня носилась верхом по холодным пустошам, а не грелась у пылающего камина в библиотеке.

Глава XXIV

Через три недели я смогла покинуть свою комнату и начала расхаживать по дому. В первый же вечер я попросила Кэйти почитать мне вслух, потому что стала плохо видеть. Мы сидели в библиотеке, хозяин ушел спать; как мне показалось, она согласилась довольно неохотно, и я решила, что ей не нравятся мои книги, поэтому предложила выбрать на свой вкус. Кэйти взяла свою любимую и бодро читала в течение часа, а потом засыпала меня вопросами.

– Эллен, ты не устала? Не пора ли тебе прилечь? Ты вновь заболеешь, если будешь сидеть так долго, Эллен.

– Нет-нет, милая, я не устала, – постоянно отвечала я.

Сообразив, что этим меня не проймешь, она прибегла к другому способу показать, что не в восторге от чтения. Кэтрин принялась зевать, потягиваться и…

– Эллен, я устала.

– Если так, бросай книгу, поговорим.

Стало еще хуже: она сердилась и вздыхала, посматривала на часики и ушла к себе в восемь, не в силах сражаться со сном, судя по капризному, тяжелому взгляду и тому, как часто терла глаза. На следующий день моя барышня вела себя еще беспокойнее, на третий вечер после моего выздоровления пожаловалась на головную боль и покинула меня. Такое поведение показалось мне странным, и, долго просидев одна, я решила пойти к ней и спросить, не стало ли ей лучше, предложить спуститься вниз и прилечь на диване, а не сидеть одной в темноте. Кэтрин не было ни в спальне, ни в доме! Слуги утверждали, что ее не видели. Я прислушалась возле двери мистера Эдгара – тишина, вернулась в ее спальню, потушила свечу и села у окна.

Ярко светила луна, землю чуть присыпало снегом, и я предположила, что ей захотелось немного освежиться и погулять по саду. Вдоль внутренней ограды кто-то крался, и то была вовсе не моя барышня: на свету я узнала одного из наших конюхов. Он постоял, глядя на проезжую дорогу, потом бодро припустил вперед, словно кого-то завидев, и вернулся уже с лошадкой мисс в поводьях; Кэтрин шагала с ним рядом, спешившись. Парень украдкой провел свою подопечную через лужайку, на конюшню. Кэйти вошла через створчатое окно в гостиной и бесшумно проскользнула туда, где ее поджидала я. Осторожно прикрыв дверь, она сбросила покрытую снегом обувь, развязала ленты на шляпе и уже хотела, не подозревая о моем присутствии, снять накидку, как я резко встала и обнаружила себя. От неожиданности она вскрикнула и застыла на месте.

– Дорогая моя мисс Кэтрин, – ласково начала я, слишком впечатленная ее недавней добротой, чтобы сразу ругаться, – куда это вы ездили верхом в столь поздний час? И почему пытались меня обмануть, сочиняя небылицы? Где же вы были? Говорите!

– В дальнем конце парка, – с запинкой ответила она. – Ничего я не сочиняла!

– И больше нигде?

– Нигде, – прошептала она.

– Ах, Кэтрин! – сокрушенно вскричала я. – Сами знаете, что поступили дурно, иначе не стали бы говорить мне неправду! Если бы вы знали, как меня это огорчает! Уж лучше проболеть целых три месяца, чем слушать от вас заведомую ложь!

Она бросилась ко мне, заплакала и обвила руками за шею.

– Эллен, я боялась, что ты рассердишься! Пообещай меня не ругать и узнаешь всю правду! Ненавижу таиться!

Мы опустились на сиденье возле окна; я заверила, что ругаться не буду, какую бы тайну бедняжка ни хранила, хотя я, конечно, догадывалась, о чем пойдет речь, и она начала:

– Эллен, я ездила на «Грозовой перевал» и не пропустила ни дня с тех пор, как ты заболела, не считая трех раз до и двух после того, как ты поправилась. Я давала Майклу книги и картинки, чтобы он каждый вечер готовил Минни – помни, его тоже нельзя ругать! На перевал я приезжала к половине седьмого и обычно оставалась до половины девятого, потом галопом неслась домой. Я наведывалась туда вовсе не ради своего развлечения – очень часто почти весь вечер я чувствовала себя ужасно несчастной, однако счастливые моменты тоже случались – примерно раз в неделю. Поначалу я боялась, что мне придется долго тебя уговаривать, убеждая в необходимости сдержать данное Линтону слово, ведь я обещала ему прийти завтра же, однако на следующее утро ты слегла с простудой, избавив меня от лишних хлопот. Пока Майкл чинил замок в парковой калитке, мне удалось раздобыть ключ: я рассказала ему, что мой кузен болен и не может приехать в усадьбу, а папа стал бы возражать против моих визитов, и договорилась с ним насчет лошади. Конюх любит читать и хочет от нас уйти, чтобы завести семью, поэтому предложил помощь в обмен на книги из библиотеки, но я решила обойтись своими собственными, и это устроило его гораздо больше.

Во время моего второго визита Линтон был в бодром расположении духа, и Цилла (так зовут их экономку) для нас прибралась в комнате, разожгла камин и сказала, что мы можем делать что хотим, поскольку Джозеф на молитвенном собрании, Гэртон Эрншо ушел с собаками – браконьерствовать в нашем лесу, охотясь на фазанов, как я узнала позже. Она принесла теплого вина с имбирными пряниками и показалась мне очень доброй; Линтон сидел в кресле, я устроилась на маленькой качалке возле огня, и мы смеялись и весело болтали обо всем на свете, обсуждали, куда поедем и чем займемся летом. Повторять ничего не буду – ты сочтешь это глупостями.

Впрочем, однажды мы чуть не поссорились. Линтон сказал, что жарким июльским днем приятнее всего лежать с утра до вечера на поросшем вереском пригорке посреди пустоши: над цветами сонно гудят пчелы, высоко над головой поют жаворонки, небо голубое и безоблачное, солнышко светит ярко. Так он и представляет себе райское блаженство! Я же считала, что июльский денек лучше провести иначе: качаться на ветвях зеленого дерева, когда дует западный ветер, над головой несутся белые пушистые облачка, и поют не только жаворонки наверху, но и со всех сторон заливаются всякие там дрозды – и певчие, и черные, и коноплянки, и кукушки, вдали виднеются вересковые пустоши, изборожденные прохладными тенистыми лощинами, вблизи ветерок колышет высокие травы, и те идут волнами, и лес шумит, и ручьи бегут, и весь мир бодрствует и празднует жизнь! Ему хотелось лежать, блаженствуя в покое, мне же хотелось, чтобы все сверкало и плясало в радостном ликовании. Я сказала, что в его раю слишком мало жизни, он же заявил, что в моем все как пьяные; я сказала, что в его раю засну от скуки, а он заявил, что в моем задохнется, и сделался очень раздражительным. Наконец мы сошлись на том, что решили попробовать и то, и другое, как только позволит погода, потом поцеловались и вновь стали друзьями.

Просидев на месте целый час, я оглядела большую комнату с гладким полом без ковра и подумала: вот бы поиграть в жмурки! Я попросила Линтона позвать Циллу, чтобы помочь отодвинуть стол и ловить нас, как раньше мы играли с тобой, Эллен. В жмурки он не захотел, зато согласился побросать мячик. В комоде среди старых игрушек, волчков, обручей, ракеток и воланчиков мы нашли целых два – один помечен буквой «К», другой – «Х», и я захотела взять первый, ведь я – Кэтрин, а «Х», вероятно, означало «Хитклиф», но из второго мяча сыпалась стружка, и Линтон его забраковал. Я постоянно у него выигрывала, и он снова стал злиться, кашлять и вернулся в свое кресло. Впрочем, в тот вечер он быстро приходил в хорошее настроение: я спела ему две-три красивых песни, которым ты меня научила, Эллен, и когда я собралась уходить, он умолял и упрашивал меня прийти следующим вечером, и я пообещала. Мы с Минни летели домой как на крыльях, и мой милый, славный кузен снился мне до самого утра.

Утром я загрустила, отчасти из-за того, что ты разболелась, отчасти потому, что мне очень хотелось, чтобы отец знал про мои прогулки и одобрял их. После чая взошла красивая луна, и по пути на перевал мрак рассеялся. Меня ждет еще один приятный вечер, твердила я себе, и, что радовало гораздо сильнее, моему милому Линтону тоже будет весело. Я рысью подъехала к их саду и уже заворачивала за угол, как вдруг повстречала того парня, Эрншо. Он забрал у меня поводья и предложил зайти с парадного входа. Похлопал Минни по шее, назвал красивым животным и, похоже, хотел со мной поболтать. Я велела оставить лошадь в покое, иначе та его лягнет. Он ответил со своим жутким прононсом: «Большого вреда не будет» – и с улыбкой осмотрел ее ноги. Мне подумалось: пусть прочувствует, какой у нее удар, но он пошел открывать дверь, поднял щеколду, поглядел на надпись наверху и воскликнул с неуместно-восторженным видом:

– Мисс Кэтрин, я могу это прочесть!

– Чудно! – вскричала я. – Давайте послушаем – неужели вы умнеете?

И по складам он прочел имя – «Гэртон Эрншо».

– А цифры? – подбодрила я, поскольку он зашел в тупик.

– Пока не могу, – ответил он.

– Ну и балда! – от души расхохоталась я над его неудачей.

Дурак уставился на меня с ухмылкой и хмурым взглядом, словно не зная, смеяться со мной или нет: то ли это проявление дружелюбия, то ли презрения с моей стороны, как и было на самом деле. Я развеяла его сомнения, посерьезнев и велев ему уйти, поскольку я пришла к Линтону, а не к нему. Он покраснел – при лунном свете это заметно – убрал руку со щеколды и удалился, являя собой картину ущемленного тщеславия. Полагаю, Гэртон возомнил себя таким же образованным, как Линтон, ведь он сумел прочесть по складам собственное имя и страшно огорчился, что я считаю иначе.