Чтение онлайн

Влад

Месяц спустя

Всё-таки мне пришлось это сделать. И, если честно, внутри меня зрело предчувствие, что эта затея обернется настоящей катастрофой.

Мать пронюхала — точнее, отец случайно спалил меня перед ней, что у меня появилась женщина. Не просто знакомая, не «удобный» вариант, а та, ради которой я готов был пойти на таран. И теперь, спустя месяц после того, как я вынес дверь в ее съемной квартире и забрал ее к себе, я везу Эмму знакомиться с родителями.

Она сидит на пассажирском сиденье моего внедорожника, теребя в руках кожаный ремешок своей сумки.

— Влад... мне как-то страшно... А это точно обязательно? — ее голос звучит непривычно тихо, выдающей панику.

Я сильнее сжимаю оплетку руля, когда в свете фар появляется дорожный знак с названием моей родной деревни, и поворачиваю налево, на заснеженную проселочную дорогу.

— Да, кролик, — отвечаю я, стараясь говорить как можно тверже, хотя внутри у меня самого творится форменный хаос.

Мои родители — люди старой закалки, бывшие военные, всю жизнь прожившие по уставу. Они всегда хотели видеть рядом со мной женщину моего возраста, умудренную опытом, статусную, с железным характером, способную выдерживать мою профессию. Вместо этого я везу к ним двадцатилетнюю иностранку, художницу-самоучку с ярко-розовой шевелюрой и дерзким характером, за плечами которой — жизнь в богемном районе Европы.

Я бросаю быстрый, оценивающий взгляд на Эмму. Готовясь к этой встрече, она нарядилась как можно скромнее. На ней длинное зимнее пальто, а ее кричащие волосы спрятаны под элегантным шерстяным платком. Я знаю, что даже за это материнский глаз может зацепиться и высказать свое «фи», но я уже решил для себя: я не дам ее в обиду. Под пальто — мягкий кремовый свитер крупной вязки и классические прямые джинсы, которые она называет винтажными.

— Как тебе здешние красоты? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри ворочается глухое беспокойство. — Сильно отличается от твоего Челси?

Меня немного напрягает этот контраст. Я везу девчонку из самого элитного, дорогого комплекса в центре Британии, в нашу славянскую глубинку. Но Эмма смотрит в окно не с презрением, а с неподдельным, почти детским изумлением, разглядывая заснеженные, сонные пейзажи.

— Это... наверное, странно, да? — она поворачивается ко мне, и на ее лице расцветает мягкая, мечтательная улыбка. — Но я чувствую себя здесь... на своем месте. Я дома. По-настоящему.

Ой. Учитывая, что за этот месяц она полностью перешла на мой родной язык, эти слова бьют без промаха. Прямо в душу, оставляя глубокий след. Я чувствую, как от тепла, разливающегося в груди, становится трудно дышать. Я паркую машину.

— Ну что, готова?

Эмма вкладывает свою ладонь в мою, холодную от волнения. Я крепко сжимаю ее пальцы, чувствуя, как она делает глубокий вдох, собирая всю свою смелость.

Я открываю ей дверь, помогаю выбраться из внедорожника и мы по заснеженной дорожке направляемся внутрь. Дом у родителей добротный — двухэтажный, из красного кирпича, пахнущий деревом и дымом из печи. Здесь всегда царит тот самый, настоящий домашний уют, далекий от эстетики мегаполисов. Позади дома раскинулся сад, где сейчас спят под сугробами яблони, виднеется баня и просторный огород.

Мама, видимо, услышав звук подъехавшего автомобиля, не стала ждать, пока мы постучим, и сама распахнула дверь. На пороге она появилась в своем любимом цветастом фартуке, держа в руке вафельное полотенце.

— Ой, гости дорогие, здра... — начала она, но ее голос оборвался на полуслове.

Эмма, почувствовав эту внезапную перемену, сделала шаг назад, прячась за мою широкую спину, словно пытаясь слиться с черной кожей куртки. Мать и вышедший из глубины коридора отец замерли на пороге, как два изваяния. Они смотрели на Эмму, на ее выглядывающие из-под платка пряди, а затем переводили ошарашенные взгляды на меня.

Мама судорожно сжала полотенце.

— Это... — прошептала она, и в ее голосе читалась целая гамма эмоций: от испуга до зарождающегося гнева.

Эмма крепко вцепилась в мою руку ледяными пальцами, ее ногти ощутимо впились в ткань куртки. Я уже напрягся, выставив плечо вперед, готовясь защищать ее от любых нападок.

— Ах ты... — процедила мать, и ее глаза опасно сузились.

Я приготовился к лекции, к долгому допросу или к холодному бойкоту.

— Ах ты, паразит ты такой! — взвизгнула она.

В ту же секунду вафельное полотенце со свистом рассекло воздух и с хлестким звуком пронеслось по моему плечу и спине. Я от неожиданности отшатнулся.

— Мама! Ты что творишь?! — заорал я, пытаясь прикрыться руками.

Но мать было не остановить. Она превратилась в фурию, а отец, стоявший рядом, даже не думал ее останавливать — напротив, на его лице застыло выражение мрачного мужского одобрения.

— Ты, паразит эдакий, девчоночку совратил?! — голос мамы сорвался на фальцет.

Чего, блять? Какую девчонку? Ей вообще-то двадцать.

— МАМА, ПЕРЕСТАНЬ! — я начал пятиться назад, но она замахнулась снова. Рука у нее тяжелая, а уж если в ней просыпается гнев, то побои легко не проходят. Я развернулся и рванул обратно на улицу, перепрыгивая через ступеньки крыльца.

— Стоять, ирод! Я тебе сейчас покажу, как малолеток из дома уводить! — вопила она, вылетая за мной прямо в одних домашних войлочных тапках, оставляя следы на утоптанном снегу.

Удар полотенца пришелся мне по затылку.

— Старый хрыч! Я тебя сейчас так отхожу, что забудешь, как по командировкам шляться! — еще один хлесткий удар пришелся по плечу.

Я крутился на месте, пытаясь защититься, чувствуя себя виноватым, как школьник, разбивший окно.

— ЕЙ СКОЛЬКО ЛЕТ?! 16?! 16, я спрашиваю?! — она продолжала осыпать меня ударами, не слушая никаких оправданий. — На кого похожа? На цыпленка! Она же испугается сейчас и сбежит от тебя, идиот!

— Зина, хватит! — раздался наконец-то громовой бас отца. Он тяжело затопал по крыльцу и бросился за нами, пытаясь перехватить супругу за талию. — Зина, мать твою, остановись! Влад, ты тоже хорош, стой, не бегай как заяц!

Отец с размаху обнял маму, пытаясь удержать ее на месте, пока она продолжала отбиваться и пыталась дотянуться до моего уха.

— Пусти меня, Николай! Я ему сейчас устрою разъяснительную работу! Вон девка стоит, вся бледная! — задыхалась мама, пытаясь вырваться из отцовских объятий. — Двадцать лет, говоришь, ей? Попробуй докажи! На нее без слез не взглянешь!

Я стоял в нескольких метрах от них, тяжело дыша, и смотрел на этот балаган. Эмма, услышав всё это, выглянула из-за двери. Но стоило ей посмотреть на меня, такого огромного оперативника, который только что получил от собственной матери полотенцем, как она тихо хихикнула. А затем, прикрыв рот ладошкой, рассмеялась уже в голос.