Чтение онлайн

– Я имею в виду… что делает физические отношения между женщиной и мужчиной… ну, вы понимаете, конечно… как бы это сформулировать… почти безопасными. Это правда?

– Правда… – довольно сухо подтвердил я.

– Я понимаю… всю рискованность моего предложения… но если гарантируется полная безопасность… то сам факт… так сказать… подобных отношений… оборачивается совсем другой стороной. Ведь так? Что вы молчите?

– Так…

– А вы, простите за прямой вопрос, – взяли ЭТО с собой?

– Да… – осторожно и односложно ответил я, всё еще не понимая, куда она клонит.

– Такие действия… как визит к врачу. Чуть стыдно, но тут уж ничего не поделаешь. Леонид… – на одном выдохе вышепнула она, – знаете, я хотела бы попробовать… Вы не против?

Я чуть не упал со стула. „Вот это да! Нарочно не придумаешь!“ – с ужасом подумал я и, не найдя слов для ответа, только еле заметно мотнул головой. Впрочем, может ли в знак согласия кивнуть баран, когда его за веревку, примотанную к рогам, волокут на убой?

Она пересела на кровать, предварительно сняв с него покрывало, и поманила меня. Я подошел вплотную. Она ждала. И это ожидание быстро становилось физически ощутимым, вроде угарного газа, проникающего в комнату из рано прикрытой, не до конца протопленной печки.

Я смотрел на нее, свою неказистую училку, женщину, самую чуточку старше меня самого, но явно младше бесхитростной, открытой и непритязательной тети Дуси, и всем своим звериным чутьем ощущал, что и у этой женской особи постоянно тлеет между ног неугасимый огонь, и она пытается удовлетворить его наиболее доступным, подворачивающимся под руку способом… И меня охватило какое-то непонятное, невеселое и дурное предчувствие.

– Да… – вдруг очень искренне пожаловалась она, – девственность имеет свои отрицательные стороны – и вздохнула. – Вы понимаете, Леонид… Я решилась на этот… скажем так – рискованный эксперимент… по совету вашей ближайшей подруги. Ближайшей… или – достаточно близкой? – у нее вырвался короткий нервный смешок, похожий на куриное квохтанье. – И я говорю не столько даже об интимной стороне… этого самого… – она мучительно морщила лобик, отчего белёсые бровки поползли вверх, и подыскивала нужное слово для обозначения наших намерений.

– Я прекрасно понимаю, Леонид, что могу окончательно подорвать свой педагогический авторитет… Я очень надеюсь на вашу порядочность и скромность. Вы ведь никому, никогда… не скажете?!

– Да вы не дрейфьте, Людмила Тимофеевна, – выпалил я. – Я не расколюсь!

Она, пристально глядя мне в глаза при не слишком ярком свете керосиновой лампы, медленно, снизу вверх, одну за другой начала расстёгивать мелкие пуговки блузки.

– Мне раздеться… совсем?

Я молча кивнул. Она распахнула кофточку по плечам на обе стороны. Лифчик она не носила. И мне сразу стало ясно – почему: то, что открылось моему взгляду, никак нельзя было назвать этим прекрасным волнующим словом „грудь“! Её чуть намеченные выпуклости походили на два злокозненно вскочившие рядом и уже начавшие созревать фурункула… К ним страшно было прикоснуться, не говоря уже о том, чтобы потискать, помять, поцеловать соски или по-иному жадно поиграть ими. Их было боязно даже тронуть: а вдруг – не дай Бог, гнойнички прорвутся?!

Так же медленно, откинувшись на подушку и чуть изогнулись, она стянула с ног длинные – до колен – чёрные панталоны и аккуратно отложила, сунув под подушку.

Её ляжки не сходились вместе, там, где положено, и я успел каким-то краешком сознания подумать, что между ними вполне свободно поместилась бы моя ладонь – в ширину… Ноги её своим синюшным отливом и пупырчатой кожей напоминали окорочка ощипанной, большой, но тощей, явно плохо кормленной курицы.

Она притянула меня к себе вплотную и сделала не слишком умелую попытку меня обнять. И тут…

И тут со мной произошел полный и окончательный провал. От нее пахло не влекущим запахом молодой, цветущей, здоровой женщины, ну – как от Тамары или Надежды, нет! От нее круто несло острым резким духом, как от попавшей под сильный ливень мокрой псины…

И я… я не смог не то, чтобы сделать то, ради чего был зван, а именно – наглядно и убедительно продемонстрировать ЭТО, другими словами – использование заокеанского резинового костюмчика, устройство для безопасного секса… Я не смог вообще ничего: мой орган, который являлся самым необходимым приспособлением для демонстрации, вообще не встал на боевой взвод!

Но признаюсь – бежал я все же с некоторым облегчением, оставив сзади развернутый и готовый к боевым действиям фронт… ага, приходят в голову дезертирские ассоциации! – фронт любовных утех…

Ха-ха! Да, признаюсь, – я дезертировал именно с этого фронта, бросив уже вполне готовую к употреблению женщину…

Плохо, конечно, что она была еще и моей учительницей. В смятении постыдного и поспешного бегства я, разумеется, не прихватил никакой дополнительной литературы к работе, которая так перспективно маячила мне в не столь уж отдалённом будущем.

Да и вообще… О моей работе на животрепещущую тему „Я всю свою звонкую силу…“ как-то само собой больше разговоров никогда не возникало.

А вскоре, уже после новогодних каникул, и сама вдохновительница внеклассной работы перевелась от нас в какое-то другое место. Я не слишком жалел об этом, но надеялся, что там ей с неформальным общением повезёт больше…

„ДЕНЬ ОТКРЫТЫХ ДВЕРЕЙ“

Как всегда, незаметно подкралась осень. Наина, Тамара и я пошли в девятый класс, а Надежда, соответственно, – в десятый. И нашу летнюю вольницу взяла под строгий контроль школа. Учёба наша, конечно же, при постоянном… гм… как бы это помягче выразиться? – внепрограммном увлечении шла ни шатко, ни валко. Мы не были, разумеется, вопиющими двоечниками, но и особенно выдающихся успехов в деле освоения обязательных школьных предметов не показывали.

Да какая там, к чёрту, физика?! „Тело, погружённое в жидкость“. Кого это волнует?! Тело – это то, что имеется у Надежды, и у Наины или Танюры! И главное, что следует знать, и к чему надлежит стремиться – это к телу, погружённому в тело!

Особенно хорошо становилось нам всем вместе в хмурые октябрьские вечера, когда за окнами заунывно шумел ветер, горстями швыряя в стёкла мокрые жёлто-красные листья, и словно бы из огромной садовой лейки струился затяжной холодный дождь. А некоторые, – особенно любопытные листья: то ольха, то клён, то фестончатые кругляшки осины – так и прилипали к оконным стеклам, словно бы подглядывали, – а что это там у них делается?!

А тут… от белёного бока жарко натопленной печи тянуло ласковым теплом, и так блаженно было валяться на наших обширных сенниках! Особенно – когда одна моя рука лежала и по очереди то стискивала, то отпускала полушария наинкиных грудей, а другая – поглаживала твёрдый язычок сикелька в татьяниной промежности, от чего она постанывала сладостно, словно мурлыкала…

Я лежал воистину как сказочный эмир в гареме, а тело моё, невесомое, как голубиное перышко, будто бы плыло над землёй на воздушной подушке. Я, вероятно, мог бы тогда считать себя абсолютно счастливым человеком, – если бы мог задуматься об этом.