Гуманитарная помощь
Шрифт:
Окончание первой учебной четверти мы решили отметить чем-то новым. И в голову Надежды пришла, как всегда, свежая, неожиданная идея.
– Устроим „День открытых дверей“! – заявила она как-то вечером. – Лёнечка, тебе придется поработать! Устроим спортивные соревнования… в нашу собственную честь! Делаем раздельный старт… дистанцию… ха-ха! – проходим на время. Кто позже всех кончит… ха-ха-ха! – тот и выиграл! Время буду засекать лично, вот по этому секундомеру. Это я у нашего поддатого физрука выпросила, сказала, – мол, для личных тренировок. Он ко мне хорошо относится, наособицу, всё полапать налаживается, физручина наш однорукий, – призналась она, показав нам язык.
– Личные тренировки?! Да уж… – в некоторой растерянности пробормотал я.
И поскольку это оказалось правдой, – мы стали готовиться к раздельным стартам!
– Ну, с кого начнём? – деловито осведомилась Надежда, держа в руке секундомер. – И с какого момента будем засекать время?
– Как вошёл… – тихо предложила Наина.
– Нетушки! – возразила Татьяна. – У нас у всех это… вход разный. С того, как первый раз внутри дёрнулся!
– Заметано…
И Надежда скомандовала звонким судейским голосом:
– Внимание! – и взяла в руки секундомер. – На старт!
Первой в этом, как вы понимаете, нешуточном соревновании я выбрал Татьяну. Она и вообще-то всегда кончала быстро – в полном смысле слова была слаба на передок. Стоило только немного помять, потискать её грудь и пару минут потеребить сикелёк – готово, она уже мокрая…
И в этот раз с Танюрой я покончил в темпе. Не успел я ещё как следует разогреться, как она уже подала условный словесный сигнал:
– Ой! Мамочки! Кон-ча-ю!
И на последнем звуке Надя, стоявшая возле нашей пары наготове в позе строгого судьи, нажала рычажок секундомера.
– Не рекорд! – фыркнула она. – Короткая дистанция!
Я же, не снимая заморского дружка, тут же переключился на Наину, легко и весело вошёл в неё, а она счастливо хохотнула и шутливо захлестнула мою шею своей великолепной косой, притянув на грудь.
– Ну уж, Лёнчик, постарайся… А не то – задушу… – проворковала она. – Сделаемся, чтобы от нас пар шёл!
Честно признаюсь: на этом этапе соревнования я немного сплоховал, а точнее говоря – сам закончил дистанции чуть раньше партнёрши, но она, к счастью, не успела этого заметить, потому что через несколько мгновений, когда я ещё двигался по инерции, – словно бы взорвалась:
– А-а-а-а! Кон-ча-ю-у!
Щёлкнул судейский секундомер.
– А меня, значится, оставил на закуску? – задумчиво спросила Надежда. – Ничо, Лёнчик, я наверстаю. Уж этот-то результат… ваш… я перекрою! Ну, девоньки, пошли на кухню, надо нашего главного участника… с его… эстафетной палочкой… поддержать, подкормить на дистанции. Пусть отдохнёт да силёнок наберётся.
И мы пошли на кухоньку.
Хозяйки сноровисто помыли картошку и поставили на конфорку подтопка чугунок, чтобы сварить её в мундире – картошка народилась хорошая, крупная. На столе оказались миска с квашенной капустой и другая – с солёными огурцами, всё своё, с огорода, с лопаты. И вообще осень – время сытое. Только вот с хлебом… приходить в гости с пустыми руками считалось невежливым, и мы с Танюрой привычно выложили к общему столу наши прихваченные из дому небогатые пайки „черняшки“.
Надежда почти неслышно в своих толстых вязаных „чунях“ из цветной шерсти двигалась от печки к столу, от стола – в кладовку и обратно, выставляя припасы, в каком-то музыкальном ритме. Наконец, завершив сервировку и окинув стол цепким хозяйским взглядом, она отбила пятками танцевальную дробь с припевкой:
И тут я должен сделать необходимое пояснение. Дело в том, что на столе среди уже перечисленных мною яств стояло и небольшое деревянное блюдо с крупными кусками изжёлта-белой солёной трески, от которой шёл крепкий, отдающий прелью, дух. Не случайно ведь архангелогородцев исстари называли трескоедами! В самые скудные военные времена почти в каждом магазине, торгующем продуктами по карточкам, стояли открытые бочки с солёной треской! Её можно было брать практически без ограничений: солёная треска за еду не считалась…
– А у нас во-о-от что есть! – хвастливо пропела Надежда и бережно водрузила в центр стола давно невиданное чудо: пол-кирпичика настоящего белого хлеба! – Это – нам! – обрадованно сообщила она.
– Откуда?! – ошарашенно спросила я.
– Хм… Это мамин хахаль… – не слишком охотно пояснила она… – ну, тот, который Ибрагим. В спецраспределителе получил. Вот мать нам половину и отжалела.
В тот вечер у нас был самый настоящий пир, гастрономический загул, кутёж, почти что древнеримская оргия, о которых мы только читали в учебниках истории древнего мира и о которых не имели ни малейшего понятия! Но то, что это был пир на весь мир – никакому сомнению не подвергалось: мы брали руками из чугунка горячую картошку, очищали её от розоватой младенческой кожицы, дуя и перекатывая с ладони на ладонь; захрупывали солеными огурчиками, шибающими в нос укропным ароматом и задумчивым запахом смородинового листа; щепотью доставали прямо из миски квашеную капусту и, задрав голову, высыпали её прямо в рот… А сказочный белый хлеб из спецраспределителя с его заманчивой золотистой верхней корочкой мы оставляли на потом, – к чаю…
Пока ставился, разжигался лучинками, нагревался на сосновых шишках и закипал медный баташовский самовар, весь в медалях, точно фронтовик, я отдыхал физически, но трудился за двоих умственно, – решал математику за Наину и Танюру. Они, не особенно вникая, быстренько перекатали в свои тетради готовые решения, и мы со всей неторопливостью и серьёзностью, свойственными северянам при чаепитиях, приступили к заветному ритуалу. За одним исключением: „чаем“ мы называли сушёную чернику, собранную в наших богатых окраинных лесах, несколько щедрых горстей которой запаривались крутым кипятком, и затем уже эту почти чёрную заварку разливали по чашкам…
Зато чашка у меня оказалась и впрямь почти что царская, – тёмно-синяя, с яркими розами и золотым ободком.
– Это от кузнецовского сервиза. Осталось… от прадеда, – похвалилась Надежда. – Она одна единственная и уцелела, – грустно добавила она. – Всё остальное – вдребезги… Ещё в революцию.
Обильная еда сморила Наину и Танюру, и они незаметно ускользнули в комнату, на широкую раздольную постель, за печку. Мы с Надей ещё немного посидели, продолжая говорить за жизнь: несмотря на наш малый житейский опыт, в ней хватало и проблем, и заморочек!
И только когда Надежда подсела совсем рядышком, подвинув свой табурет вплотную ко мне и словно бы ненароком положила ладонь на моё колено, я понял, что соревнования ещё не закончились, и главный этап ещё впереди…
Надина ладонь скользнула выше, потянула за мой ремень так, что штырёк пряжки выскочил из дырочки, и мои брюки стали держаться только за счёт того, что я сидел… Ловкие пальцы одну за другой высвободили из петелек пуговицы ширинки, и горячая её рука скользнула внутрь, обхватывая и вытаскивая из темницы заключённого в ней узника.
А узник, честно признаться, никак не выглядел полным сил молодцом. Его повинная голова устало свешивалась из надькиного кулачка…
– Бедненький… – сочувственно поцокала языком Надежда, которая, как известно, умирает последней. – Ничо, сейчас встрепенётся, как миленький, – и сразу же сменила тактику.
Она мгновенно сбросила на лавку кофточку, под которой ничего не было, и став на колени, прильнула к моему освобождённому пленнику всей грудью, разместив его в ложбинке между налитыми полушариями, и предварительно плюнув туда и сжав их с обеих боков, начала двигать ими взад-вперёд, стимулируя тем самым зажатый в сладком плену орган. Это действо оказалось таким провоцирующе приятным, что он дёрнулся и в полном смысле встрепенулся!