Гуманитарная помощь
Шрифт:
– Она, училка-то, в гости нас приглашала. Когда нам будет удобней, во как! Понял? Вдвоём! Сходим, а? Чайку попить с медком-сахарком, с пирожком да с милым дружком…
Я, не сдержавшись, изо всех сил шлёпнул её ладонью пониже спины, а она, отскочив, показала мне язык…
Наша классная учительница русского языка и литературы была на вид куда как неказиста: маленькая, тощенькая, беленькая, словно обесцвеченная или сильно выгоревшая на солнце, с белесыми же бровками и бесцветными ресничками. Круглые её очочки то и дело сваливались с короткого, чуть вздёрнутого носика, она постоянно поправляла их пальцами, а поскольку она много писала на доске и пальцы её всегда были испачканы мелом, то и носик часто оказывался как бы частично припудренным. Что касается других выдающихся особенностей её лица, то на самом кончике носа, когда она простужалась, вскакивал и краснел прыщик, а об остальном я умолчу…
Когда же она снимала очочки, беспомощным близоруким взглядом обводя неизменно шумный класс, глаза её казались нелепо вытаращенными, словно у лягушки, которую вытащили из воды и до упора надули воздухом через соломинку, безжалостно воткнутую в лягушачий зад.
Видимо, ей исполнилось года двадцать два-двадцать три, никак не больше, потому как у нас она считалась молодым специалистом, только что окончившим Архангельский пединститут. Звали её Людмила Тимофеевна, но в нашем классе у неё имелось прилипчивое прозвище „Глиста в обмороке“… М-да… И с такой вот Людкой-Страхолюдкой Надька вступила в почти что дружеские отношения?! Нет, не поймёшь этих баб! Я не мог себе этого вообразить при самом отчаянном напряжении всех моих мыслительных способностей!
А Людмила Тимофеевна и в самом деле довольно скоро выделила меня из классного коллектива: как-то отозвала в сторонку и вежливо попросила помочь донести до дома тяжелые книги из библиотеки.
– А то у меня ещё две стопки тетрадей с сочинениями и диктантами для домашней проверки! – пожаловалась она, смешно морща белёсые бровки над своими очочками. – Никак не управлюсь…
И вот по дороге-то самым непринужденным образом и завязался неформальный разговор.
– Ваша, Леонид, подруга из девятого „А“… Надежда, да? Красивое имя… Кстати, очень толковая и развитая девушка. Ей обязательно надо идти в педагогический! У неё определённая склонность. Да… Так вот ваша подруга, Надежда… Григорьева, если я не ошибаюсь?
Она, разумеется, не ошибалась. Слова лились из неё и лились непрерывной цепочкой, словно во время дождя струя воды из-под жёлоба в гулкую пустую бочку. Она говорила и говорила…
…– Конечно, нельзя отдаваться без любви. Этому учит и вся наша классическая литература: умри, но не давай поцелуя без любви.
– А как же ваша… – я сделал смысловой упор именно на слове „ваша“ – …Татьяна Дмитриевна?
– Как-кая Татьяна?! – она даже остановилась, словно бы с разгона налетела на каменную стену.
– Да Ларина… – отмахнулся я, и только сейчас до меня вдруг дошло, что моя собеседница, окончившая педагогический институт и имевшая право преподавания литературы таким недоумкам, как я, плохо читала „Евгения Онегина“!
– Ларина Татьяна… Втрескалась в Онегина, а замуж вышла как-никак за генерала, за обеспеченного, стало быть, не за какого-нибудь небогатого офицера. Так ведь?
– Ах, Лёнечка! Вы чересчур упрощаете лирическую и житейскую ситуацию. Общество требовало…
– Тогда как же насчёт поцелуя без любви? – не слишком вежливо перебил я, – она-то ведь ему поцелуи вынуждена была дарить? По обязанности! – торжествующе выпалил я.
– Но бывают же случаи… долг. Честь… порядочность, наконец… – слабым голоском и совсем уж растерянным, неуверенным тоном бормотала как нашкодившая третьеклашка, моя училка словесности.
– А вот вы сами… – жёстко опросил я, – кого-нибудь любите?
– Ну, у меня, как у всякой женщины, разумеется, имеются идеалы. И очень бы хотелось надеяться на их осуществление. Встретить настоящего друга, умного, надёжного, опору на всю жизнь. Доброго! И чтобы детей любил…
Тут, надо прямо сказать, – к её чести – щёчки её, обычно бледные до неправдоподобия, заметно порозовели.
– Так откуда же в нашем Ельнинске явится такой… – я с трудом выдавил из себя противное слово – …такой идеал?
Должен сказать, что я не случайно споткнулся на этом слове, легко слетавшем с губ литераторши, для нас, реалистов, лишенном всякого смысла, пустопорожнем и в нашей компании никогда не употреблявшемся. Ни-ког-да! Разве что в школьных сочинениях, разных там таких же пустопорожних „Образ Рахметова“ или „Образ Татьяны Лариной“, так сказать – казённых придуманных идеалах на заданную чиновниками тему…
– Как говорит развитая девушка Надежда Григорьева из десятого „А“, – всех настоящих мужиков не фронте поубивали! Вот и у нас в школе… сами говорили… выбор невелик. Так и помрете вековухой?
– Да, конечно… конечно… Война – это такое горе, настоящая общенародная трагедия… Но ведь нам-то с вами, Леонид, еще жить и жить? Хочется, знаете, огня, страсти, увлечённости, красивого ухаживания… Полета мечты!
– Цветов? – с некоторой долей иронии подсказал я.
– Да, и цветов! – она серьёзно приняла мой выпад и вызывающе повела плечиком. – Не обязательно розы там или орхидеи… Кстати, я этих самых орхидей и белых лилий и не видела никогда! Наверное, дорогущие цветы… – в её голосе вдруг прорезалась нормальная житейская интонация. – Но даже простые, наши цветы – васильки, ромашки, маки, – важны как знак внимания, как символ отношений. Красота спасёт мир!
– Это вы сами придумали? – заинтересовался я.
– Нет, это сказал писатель Фёдор Достоевский…
– Первый раз слышу! – со всей прямотой признался я своей учительнице литературы, нисколько не боясь снижения итоговой отметки за вопиющее невежество.
– Ну, вообще-то… Он считается мракобесом и крайним реакционером… Даже страшно сказать – противником революции! Поэтому естественно, что этот заметный в девятнадцатом веке писатель не может считаться классиком и не включён в школьную программу. А вы с его высказыванием не согласны, Леонид? – она обращалась ко мне как к взрослому, понимающему, человеку, почти как к равному!
– Нет, не согласен, – со вздохом признался я. – Какая красота?! Мир может спасти только технический прогресс!
– Вы – вульгарный материалист! – сердито выпалила моя собеседница.
– И ничего не понимаю в высоких материях! – подхватил я и засмеялся. – Вот мы и разошлись во взглядах на жизнь…
– Ой, и в самом-то деле, – о чём мы спорим? Давайте, Леонид, чай пить. У меня даже конфеты есть! – похвалилась она. – Подушечки… Мне мама прислала. И я коржик испекла. Правда, не очень сдобный, не так, как меня мама учила, а из серой муки. Но всё же… Сойдёт?
И мы пили жидкий чай с липкими разноцветными конфетками-подушечками и хрустели коржиком, не столько сдобным, сколько сильно подгорелым, и говорили о предметах, которые выходили далеко за рамки обязательной школьной программы и интересовали одинаково нас обоих – ученика и учительницу, ибо они-то и были персонажами подлинной, а не придуманной книжной жизни…
– Лёнечка, – торопливо говорила Людмила Тимофеевна, прощаясь со мной на крыльце своего дома, – вы мне очень симпатичны, очень. Вы выгодно отличаетесь от большинства учеников вашего класса, ровесников ваших. Какой-то вы… взрослый, и мыслите не шаблонно, самостоятельно. Надеюсь, – она чопорно, ладонью вниз, протянула мне руку, – вы меня ещё навестите? И мы непременно продолжим наш разговор!