Чтение онлайн

Тори плакала:

— Не надо, Джейн! Ничего страшнее, чем это, со мной не случалось.

— Может, и правда — не надо? Ты мучишь её. Это игра в одни ворота, — сказала я и тут же получила третье «жёлтое» предупреждение.

— Ничего себе — в одни ворота! Она чуть не сломала мне нос, теперь у меня болит почка! От её крика у меня заложило ухо. Мои глаза стали хуже видеть. Неужели ты не видишь, что с каждом раундом я становлюсь слабее?

Вдруг послышался шум воды. Не речной, не морской — шум обычной воды из-под крана в ванной. Тори оцепенела, глаза её глядели в одну точку. Да, тогда тоже была ночь. Родители страшно поссорились. Отец сел в машину и уехал Бог весть куда. «Ну и оставайся там, можешь не возвращаться!» — кричала ему вдогонку мать. Когда всё стихло, Тори заснула, но вскоре проснулась именно от шума воды. Поначалу она просто прислушивалась. И чем дольше лилась вода в ванной, тем тревожнее становилось девочке. Жорж спал на соседней кровати и совсем не слышал воды. В какой-то момент Тори вскочила и побежала к ванной. Дверь была закрыта.

— Открой, открой! Мне нужно! — кричала она, стучась кулаком.

Никто не открывал. Тогда она стала ломать дверь. Нажимать всей собой, сильнее и сильнее. В конце концов, замок хрустнул, дверь поддалась. Толстенькая девочка смогла сломать её, а у худышки вряд ли бы вышло…

Мама была жива, ещё не успела наглотаться воды. Тори за волосы вытянула её из ванны — и она очнулась. Всю ночь Тори лежала рядом с ней, прижималась к ней, боясь хоть на минуту уснуть, стараясь не плакать. На эти несколько часов взрослой стала она, а мама тихо спала, прижавшись к ней. Папа так и не вернулся в ту ночь, он где-то пропадал ещё несколько дней… Наутро Тори и Жорж ушли в школу. Тогда-то Тори и получила первый в своей жизни ноль по геометрии.

В этот раз Тори не кричала. Она просто тряслась от беззвучного плача — и казалось, что этому горю и страху не будет конца. Чувства времени у меня уже давно не было. Было одно настоящее. Бесконечный пещерный век. Господи, какую вечность мы проживаем уже к двенадцати годам своей жизни! Но нам ещё до тридцати все кому не лень будут втолковывать, что у нас слишком мало жизненного опыта.

Я обнимала Тори, укрыв её своим телом, говорила, что никогда, никогда не оставлю её — так же, как мама — и плакала вместе с ней. Из глаз Джейн — уже совсем обычных, без света — текли жёлтые слёзы. Постепенно Тори стала утихать. Тело её разжималось из того комка слёз и напряжения, в который превратилось за ночь… Наконец она уснула. Я подняла её голову, положила себе на колени и укрыла своей курткой. Джейн улеглась на кроватке и, свернувшись клубком, как щенок, тоже уснула. Когда она засопела, я тихонько, чтобы не разбудить Тори, поднялась, села рядом с Джейн и долго-долго гладила её по голове. Было очень темно, но в какой-то момент я почувствовала, что глажу сопящего волчонка. Я ничему не удивлялась. И страха тоже не было. Моя рука делала своё дело, не уставая.

Я не знаю, сколько прошло времени, когда возле пещеры я услышала шаги. Кажется, уже рассветало. В пещеру изнутри струился тёмно-фиолетовый свет. Я встала с кроватки и двинулась к выходу. Я была уверена, что это Стив нашёл нас. Но это было не Стив, а какой-то юноша, показавшийся мне знакомым.

— Простите… Я искал вас всю ночь. Что вы тогда сказали возле автобуса?

Пока я пыталась понять, о чём речь, из пещеры выбежали и юркнули в росистую лесную траву котёнок Кенни, живой, невредимый, и маленький серый волчонок. Он оглянулся, что-то пролаял, глядя мне прямо в глаза… И тут же скрылся.

Я махнула вслед.

— Прощай, милая Джейн! Спасибо!

Юноша подошёл ближе и взял меня за руку.

— Я искал вас всю ночь и нашёл… Пойдёмте?

— Да, только надо разбудить ребёнка…

После всего этого я проснулась в своей постели ранним утром. Уже взошло солнце. Начинался один из последних дней июля. Кукушкин ещё спал у меня под боком, зато петухи уже вовсю перекликивались по округе. По шоссе в уверенном темпе молодого рабочего дня ездили машины; и наши окраинные хозяюшки уже переговаривались через свои заборы, кормили кур и собирались на работу. Я лежала на подушке, наслаждаясь игрой утреннего света в моей золотой комнатке, и чувствовала небывалую лёгкость. Как будто, не вставая с постели, я совершила в своей жизни нечто очень и очень важное… Мне не терпелось рассказать обо всём Мише, но было очень рано, и телефон включать не хотелось. Вскоре я опять погрузилась в сон, мягкий и солнечный…

— Я хотела спросить тебя, Стив…

Мы сидели на холме с видом на чудесные поля Волфайна. Над ними стояло предвечернее небо. Оно переливалось не только позолоченной синевой — в нём было что-то лиловое, розовое, и цвета играли, как при северном сиянии. Всё на свете, казалось, пахло спелой пшеницей. Даже мои волосы и волосы Стива, ветерок с которых то и дело долетал до моего носа.

— Спрашивай! Мне нравятся наши спонтанные интервью. — Твоя Амелия… Какой она была в детстве?

— Ну, на фото она, конечно, милашка. Косички, всё такое… Милая мордашка. Но её матушка не раз говорила мне, что всерьёз подумывала отдать её бродячим циркачам.

— Правда?

— Да! Это теперь Амелия — степенная домохозяйка и вся такая правильная, что на бельевой верёвке не повесит рядом носки из разных пар. А тогда это была та ещё сорвиголова! Наверное, как и все мы.

— Хотел бы ты встретить её маленькую? Хоть на минуточку.

— Только если на минуточку. Её старший брат говорит, что больше минуты выносить её поведение было невозможно! А я бы с ней церемониться не стал… Послушай, Ника, я ничего не знаю о твоих родителях. Ты часто с ними общаешься?

Я вздохнула.

— Стыдно сказать, Стив, но я давно им не звонила. В последний раз мы не очень хорошо пообщались… Мне показалось, что они совсем разочаровались во мне. После этого они, конечно, звонили, спрашивали, как у меня дела, не нужна ли мне помощь… А я переехала в новый дом и даже не позвала их на новоселье.

— Я всё понимаю, отцы и дети, все эти тёрки… Почему-то я так и думал, что у тебя нелады с семьёй. Но это не дело, Ника. Наши старики не вечные. Подумай об этом. Кстати, я тоже не прочь побывать на твоём новоселье.

— Я всегда тебя жду, Стив. Будет грустно, если после всего этого мы потеряем связь.

— Не потеряем, увидишь! Дай руку.

Я протянула Стиву ладонь, он крепко зажал её в своей, положил сверху другую. Так мы сидели молча и глядели в многоцветный полевой простор. Людей в округе совсем не было, только кое-где паслись барашки да козы; изредка мы слышали их детские, словно бы плачущие голоса. Планета пахла пшеницей и летним вечером — тем самым, когда ты молод, счастлив и согрет кем-то очень важным…

Придя в кухню, я увидела на столе конверт. Обычный, почтовый, купленный, похоже, довольно давно: вид у него был несколько помятый. На конверте ничего не было написано, но внутри лежал одиночный листок из простой ученической тетради в линейку. Я развернула и — в ожидании, пока согреется чайник — стала читать загадочную эпистолу. Конечно, сразу, только увидев конверт, я догадалась о моём адресанте. Но, согласитесь, приятно вообразить себя обладательницей загадочного письма, написанного от руки в век мгновенных сообщений.

«Дорогая малая! Если что, не обижайся на меня. Я человек деревенский — выпил вчера с друзьями после работы, ну и дал волю эмоциям. Нравишься ты мне, чего греха таить. Но вёл я себя плохо. Не знаю, простишь ли… В общем, даю тебе слово лучшего механика цеха: это не повторится. Там тебе мать молока от козы передала, я на пороге поставил. Извини, пришлось через забор перемахнуть, чтобы утром у тебя и твоего кота было свежее молочко. Не сердись на меня… Володя.

P.S. Сегодня я долго не спал, часто выходил курить на крыльцо. Слышал, как под утро ты возвращалась домой с каким-то парнем. Если этот тот самый, я рад, что он опомнился и приехал. Будет обижать — зови дядю Володю. Пока, малая. Давай!»