Чтение онлайн

— Хочешь историю «мотива»?

— Давай. Вострю перо — имей в виду!

— А что, я не против, чтобы об этом кто-нибудь написал… Ты мне напомнила одну девочку в Крыму. Мы познакомились в четырнадцать, в Коктебеле. Она была из Подмосковья, отдыхала, как и я, с родителями. Это было в июне. На восточном побережье тогда было холодно, вода — градусов пятнадцать, и никто не купался. Все просто сидели на берегу, ели фрукты, кутались в полотенца. А она купалась. Ныряла с головой, барахталась, как ребёнок, и выныривала такой счастливой! Мы дрожали, глядя на неё, мой папа даже называл её моржихой… Выходя из воды, она ложилась на подстилку, брала свою кепку, которая у неё была наполнена крупной черешней, доставала за хвостик по ягодке и так лакомясь, читала книгу. Это были стихи Эдуарда Асадова… Когда я всё-таки решился с ней познакомиться, мы потом подолгу сидели вместе на берегу, и она читала мне эти стихи. Они были намного интереснее, чем те, которые мы проходили в школе… Во всяком случае, я лучше их понимал. Осенью я пришёл на урок литературы и тут же стал спрашивать учителя об Асадове, которого никак не мог забыть. Никогда раньше я не интересовался стихами! Но наш тогдашний учитель, аспирант какой-то академии, как-то нехорошо улыбнулся, махнул рукой: «А, Асадов! Поэт для маленьких девочек. Ты лучше Пастернака почитай…» Пастернака я не стал читать, Асадова тоже вскоре забросил…

— Как грустно, Женя! А та девочка?

— Маргарита? Мы немного переписывались… Знаешь, читателем стихов я не стал, но к книгам именно тогда стал относиться иначе. Они стали для меня чем-то вроде символа. Символа смелости. Как купание в холодном море. Ты прости, я шутил о Достоевском, чтобы повеселить ребят, но именно через него пришел к своей профессии — психологии. Вот тебе и девочка с книгой Асадова на берегу…

— Ты не помнишь её фамилию?

— Помню.

— Искал?

— А что я ей скажу?

— Ну, для начала хотя бы «спасибо».

Женя задумался.

— Нет, Ника. Я хочу, чтобы она осталась моей легендой. Я ничего не сказала в ответ.

Одна Мишина знакомая по университету тоже любила стихи и, кажется, их даже писала. А потому этим двоим явно было о чём поговорить сегодня вечером. Их встреча — конечно, офлайн длилась уже больше двух часов. Встреча друзей — обычное дело и мне совсем не хотелось долго раздумывать об этом. Мне хотелось укрыться от всех своих мыслей в делах — и дела спорились. Мне хотелось вкусного ужина и оладушек на десерт всё стояло на столе. После ужина — велосипед и полевая дорога, музыка и безмыслие, травы и первые огоньки в деревенских далях. Запахи летнего вечера, луговое райство. В конце концов, после этого мои желания стали иссякать — и осталось одно: чтобы Миша поскорее вернулся. Мысль о том, что он кому-то читает стихи и с кем-то говорит о стихах, была, признаться, не самой приятной на свете. Хотя сам Миша неоднократно говорил мне, что все его дружбы — просто дружбы. У меня не было оснований не доверять ему — мы были полностью открыты друг другу. Я пыталась деланно пожимать плечами, «что, мол, тут такого», быть человеком свободного ума, но, видно, моя душа ещё не достигла такой степени просветления. Я посмотрела на часы: поздновато — на самолёт до Тибета уже не успею. Пришлось остаться дома и киснуть в своей неосознанности.

За окном уже темнело, когда на пороге моего дома показался Володя. Не совсем трезвый и опять с какими-то ромашками. Это мне не понравилось. Ещё больше меня удручило то, что, почуяв запах блинов, он стал напрашиваться на чай. Мне совсем не хотелось чая с Володей, мне хотелось нервничать и ждать Мишу, но я таки согласилась — по-добрососедски. Дала себе слово, что на личные вопросы буду просто отшучиваться. И запланированный «стэнд-ап» не заставил себя ждать.

— Парень так и не приезжал? — хрипло спросил Володя, оглядев мою кухню.

— Приезжал, приезжал. Да ты с похмелья лежал, — выдала я, как заправская частушечница.

— Когда это? — резанул Володя.

— Когда шутки понимать научишься, — не сдавалась я.

— А я без шуток спросил.

— Я с шуткой ответила… Бери оладушку.

— Я ж серьёзно хотел поговорить, — сказал Володя, скрутил блин, макнул его в сметану и тут же проглотил.

— Говори.

— Ртутная ты какая-то сегодня. Спросила бы, как работа, что ли.

— Как работа?

— Да какая разница!.. Ты вот зациклилась на одном баламуте. А это не надо! Если он замуж не берёт — другие возьмут. Ты видная девка!

— А кто тебе сказал, что не берёт? Может, я сама не иду.

— Скажешь! У женщины одно на уме: замуж, родить…

— Так это не одно, а два. И я вижу, не только у женщин.

— А у кого? У меня, что ли? Ха! Мне оно надо? Это мать говорит, что надо… А я бы и так век прожил. Вижу ведь, как мужики маются… Хотя вот ты мне нравишься. Да и живём рядом — тебе и переезжать недалеко, и газонокосилка твоя будет, и баня. И коза. А одной тут спать-то… холодно! — Володя допил чай, встал с табуретки и без приглашения пошёл в мой кабинет. Хмыкнул, перешёл в спальню, сел на кровать. Она недоверчиво скрипнула.

— О, а тут уютно! Обои хорошие… Ты, это, иди-ка сюда, чего сидишь там?

— Ты это кому, Кукушкину?

Кузьма сидел на старом буфете и смотрел на всё с высоты.

— Кукушкин! — засмеялся Володя. — Вот же имечко придумала! Может, у него и отчество есть?

— Есть-есть. Кукушкин Кузьма Петрович.

Я вошла в комнату, подошла к окну и открыла его настежь. Кругом, во тьме, загадочно стрекотало. В окно заструился ночной травный запах.

— Ты, друг Володя, не засиживайся. А то мне спать пора.

— Так и я о том… Иди рядом посиди, — Володя похлопал тёмной некрасивой рукой по моему покрывалу.

— Нет, спасибо, я как-нибудь потом.

Внезапно он резко схватил меня за руку и, неприятно хохотнув, попытался усадить то ли рядом с собой, то ли себе на колени. Я выкрутилась. Попытка тут же повторилась — и тоже безрезультатно. Только в этот раз я с размаху дала ему по руке и громко сказала:

— А ну-ка пошёл отсюда!

Я вышла на кухню, он подался за мной. Снова стал хватать за руку.

— Ну, малая! Ты что, обиделась? Я же шучу!

— Уходи, сказала!

Я подошла к окну, чтобы, в случае чего, начать кричать в него что есть силы. Но тут Кукушкин — храброе сердце, недреманное око, десять лет копившее силушки богатырские — отчаянно прыгнул на гостя. На голову, а с головы — когтисто, сочно — по спине. Потом сразу — вжух под кровать!

Видно, кукушкинские когти немного протрезвили Володю, и со струйкой крови на лбу он подался к выходу, ругаясь и суля мне вечное женское одиночество…

Было ли мне смешно? Было. Смех и злость щекотали нервы — и непонятно, что из них больше. А ещё я гордилась моим пушистым героем, который поймал первую в своей жизни «мышку». Впрочем, когда насмешливый адреналин стал утихать, я почувствовала обиду… Не на Володю.

Вот так: чужих девушек кормим стихами и мороженым, провожаем до метро, а своя — одна сидит в деревенской избе, точно поросёнок Наф-Наф, и, как может, воюет с тяготами судьбы. Вскоре мне стало совсем обидно, тревожно, ревностно… Телефон молчал, если не считать нескольких дежурных сообщений, набранных впопыхах. Я их даже не открывала. Просто выключила телефон, напилась чаю с мятой и, чтобы уж точно ни о чём не думать, легла спать.

Но мне не спалось. Сердце катилось к тумбочке, на которой лежал телефон, и колючим ежом прикатывалось обратно. Забиралось под одеяло, находило норку и неприятно ворочалось. У Кукушкина случилась первая «мышка», у меня — первая одинокая ночь в этом доме…

Длилась она недолго: в полтретьего за мной приехали. Сначала дали несколько гудков, а потом с остановки послышалось: