Чтение онлайн

Формировавшиеся в стране капиталистические отношения так или иначе сказывались как на помещичьих имениях, так и на гжатской деревне. Помещичье и крестьянское хозяйство все более втягивалось в водоворот торговой жизни. Современник событий Я. Соловьев свидетельствует, что еще до реформы 1861 года в сельском хозяйстве Гжатского уезда начало развиваться товарное льноводство, что вокруг города шло усиленное культивирование льна и Гжатск становился поставщиком этого вида сырья в другие города {Соловьев Я. Сельскохозяйственная статистика Смоленской губ., 1855, стр. 276, 436.}.

Многие помещики занялись предпринимательской деятельностью, которая прежде всего сводилась к открытию мануфактур, рассчитанных на максимальное увеличение доходности имений. Во многих имениях были открыты винокуренные и сыроваренные заведения, кое-кто из помещиков занялся производством кирпича. Как уже было сказано, помещик В. О. Долгоруков основал суконную мануфактуру, помещица М. Мальцева открыла парусинную мануфактуру, у помещика И. Безобразова начала работать стекольная фабрика. В общей сложности в Гжатском уезде в середине XIX века действовало 17 промышленных предприятий с годовым производством в 75873 рубля. В большинстве своем они принадлежали помещикам.

Увеличения доходности своих имений помещики достигали главным образом не рационализацией своего хозяйства, а усилением эксплуатации крепостных. Помещичьи имения Гжатского уезда были в основном оброчными. По данным, собранным губернским дворянским комитетом в 1858 году, 68,5 процента крепостных крестьян в уезде находилось на оброке {Общий свод сведений о помещичьих имениях Смоленском губ., 1858, таблица.}.

Это объясняется тем, что оброчная система в условиях Гжатского уезда позволяла помещикам получать наибольшие доходы. Близость Гжатска к Москве и другим промышленным центрам, менее значительным, наличие в городе пристани, в связи с этим широко развитый извозный промысел,—все это создавало возможность для дополнительных приработков крестьян, а следовательно, для увеличения суммы помещичьего оброка, так как оброк взимался как с земледельческих, так и не земледельческих доходов.

По официальным данным, оброчные крестьяне Гжатского уезда в среднем платили с тягла по 19 рублей 48 копеек {В среднем на тягло приходилось около двух душ.}, но эта официальная сумма, по-видимому, резко преуменьшена, так как во многих имениях оброки были значительно больших размеров и являлись совершенно непосильными для крестьян, до крайности разорительными. Так, в имении А. А. Голицына (село Пречистое), гр. М. С. Каменского (д. Затворово), помещика И. С. Мальцева (сельцо Новое) он составлял 30 рублей с тягла или округленно 15 рублей с души.

В имениях кн. В. В. Долгорукова (село Мокрое), П. П. Голицына (сельцо Самново), Е. П. Сомова (сельцо Колычево), гр. Н. С. Каменского (д. Дедюково), А. А. Хитрово (село Головчево) крестьяне платили по 25—26 рублей с тягла, плюс к этому в некоторых имениях производились натуральные сборы и крестьяне выполняли другие повинности (подворная, строительная и др.) {Приложения к трудам редакционных комиссий, 1860, т. IV, Смоленская губерния., стр. 26 - 29.}.

Там же, где оброк составлял 17—18—19 рублей на тягло, он дополнялся, как правило, или натуральными поставками, или барщинными работами, или тем и другим. Так было, например, в имении гр. Ф. С. Каменской (с. Воробьево), где крестьяне платили оброк 18 рублей и поставляли 60 пудов сена, восемь аршин холста, курицу, 10 яиц, фунт белых грибов. Кроме того, они должны были обработать господскую пашню и доставить в помещичью усадьбу дрова {Приложения к трудам редакционных комиссий, 1860, т. IV, Смоленская губерния., стр. 26 - 29.}. В имении В. А. Храповицкой (с. Савино) оброк взимался по 18 рублей с тягла, но зато крестьяне должны были обработать господскую запашку, перевезти помещичий хлеб, подвезти в имение дрова {Приложения к трудам редакционных комиссий, 1860, т. IV, Смоленская губерния., стр. 26 - 29.}. У помещика Неелова крестьяне сельца Пески и других деревень платили оброк 18 рублей с тягла, плюс к этому отдавали помещику по две курицы, 20 яиц, 10 аршин холста. Кроме того, каждое тягло отбывало от 6 до 10 дней барщины на сенокосе, обрабатывало по 1/3 десятины пашни, принимало участие в рубке и возке леса, перевозке проданного хлеба.

Отметим также, что оброчная система, дававшая относительную свободу крестьянину, способствовала расслоению крестьянства. Отдельные изворотливые крестьяне, скопившие более или менее значительную сумму денег, сооружали мельницы, занимались прасольством, торговлей, изготавливали барки, заводили даже собственные мануфактуры. В селе Вырубово, принадлежавшем кн. Н. В. Долгорукову, крестьяне занимались производством юфти, которую отправляли в Ригу, Петербург и Москву.

Свыше 30 процентов гжатских крестьян несли барщину или выполняли смешанную повинность, то есть одновременно барщину и оброк. Как свидетельствуют современники, барщинные крестьяне обычно работали на помещика три дня в неделю, но дополнительно к этому облагались некоторыми натуральными оброками — то есть доставляли помещику яйца, кур, ягоды, орехи, грибы, а зимой — определенное количество холста, пряжи {Водовозова Е. Н. На заре жизни, 1934, т. I, стр. 161. Николева М. С. Черты старинного дворянского быта. «Русский архив», 1893, кн. 10, стр. 192.}.

Барщинные дни чаще всего отбывались по способу «брат на брата», то есть один работник работал 6 дней в неделю на себя, другой столько же на барщине. Вывозили удобрение на помещичьи поля и косили все крестьяне. Немало было имений, где на барщине работали 260 рабочих дней в году, что составляло 5 дней в неделю. Чтобы получить максимум доходов от имения, помещики старались разнообразными способами интенсифицировать труд крепостных. Они не только увеличивали число барщинных дней, но выделяли на определенную пахотную площадь постоянное число рабочих, устанавливали четкие сроки выполнения тех или других работ. Для усиления интенсивности барщинного труда помещики пускали в ход плети управляющих и бурмистров, наблюдавших за работой на полях {Судя по описанию помещичьих имений в 100 душ и более, данном в «Приложениях к трудам редакционных комиссий», барщинных крестьян числилось в уезде около 44%, а состоящих на смешанной повинности 28,3%, но эти описания охватывают менее 50% имений, поэтому не воспроизводят полной и достаточно точной картины.}.

Безмерная эксплуатация доводила крестьянское хозяйство до полного разорения. Большинство гжатских крестьян, как и крестьян всей Смоленщины, почти никогда не ело чистого хлеба, а употребляло мякину с небольшой примесью ржаной муки {Нередки были годы в губернии, в том числе в Гжатском уезде, когда урожай снимался для озимых культур сам-1,50, для яровых сам-1,83, для картофеля сам-1,42, а иногда и не возвращались даже семена, например, в 1851 году. Обычный же урожай на землях помещичьих крестьян озимого сам-2,66, ярового сам-2,29, картофеля сам-2,50.}. Мясо даже в праздники ели редко. Голод и эпидемические болезни являлись постоянными спутниками крестьянской жизни. Повсюду можно было слышать жалобы крестьян на нищету и бедность.

«Бедность лютая нас одолела, — жаловался один из смоленских крестьян на тяготы, которыми обременяет их помещица. — Почитай кажинный год от страстной до казанской хлеб с мякиной едим, да окромя щей с крапивой али щавеля до конца лета другого приварка не знаем...»

Страдали крестьяне не только от жестокой эксплуатации, но и от произвола помещиков, от полнейшего бесправия. Сохранившиеся воспоминания современников, описывающие крепостную деревню Смоленщины незадолго до крестьянской реформы, не затрагивают, к сожалению, непосредственно гжатской деревни, но ярко рисуют жизнь крепостных в других, соседних уездах, совершенно ничем не отличавшихся в этом смысле от Гжатского уезда. Недаром почти все авторы мемуаров говорят, что картины тяжелой крепостной жизни не были свойственны только тем местам, в которых они проживали, а они были повсеместным явлением в губернии. Особенно следует отметить мемуары Е. Н. Водовозовой, записки декабриста И. Д. Якушкина, путевые заметки о Смоленской губернии другого декабриста — Ф. Н. Глинки, М. С. Николевой и др. {Водовозова Е. Н. На заре жизни, ч. I и II, М., 1934; Якушкин И. Д. Записки, М., 1926; Глинка Ф. Н. Письма Русского офицера, ч. 2, 1815; Николева М. С. Черты старинного дворянского быта, «Русский архив», кн. 10, 1893.}

Все они рассказывают о многочисленных «неистовых поступках помещиков», по выражению Якушкина, то есть об открытой продаже крепостных, о проигрывании их в карты, о произвольной ссылке в Сибирь, о сдаче в рекруты, которые служили в армии по 25 лет и в сущности навсегда отрывались от родного очага.

Все современники обращают внимание на постоянные избиения и истязания крестьян. Пороли и били крестьян даже самые «добрые» помещики, не считая это за дикость и насилие.

 «...Во всех гостиных (наших помещиков), — пишет в своих воспоминаниях смоленская помещица Е. Н. Водовозова, — непрестанно рассказывают о том, как какой-то помещик за проступок одного крестьянина выдрал всех мужиков и баб своего фольварка от старика-деда до пятилетней внучки», «...крепостных наказывали за каждый проступок: давали подзатыльники, драли за волосы, за уши, толкали, колотили, стегали плеткой, секли розгами...»

Бывали случаи, и нередко, когда крестьяне, подвергшиеся телесным наказаниям, умирали и почти никто из помещиков не нес за это наказания, так как произвол и беззаконие, творившиеся в помещичьих имениях, покрывались местными и столичными чиновниками.

Е. Н. Водовозова в своих мемуарах пишет, что мелкие чиновники полицейского и судебного ведомств «были обычными гостями помещиков», хотя на людей подобной категории помещики «смотрели свысока». Чиновники поэтому «покрывали их произвол над крестьянами, очень часто переходивший дозволенное даже в те жестокие времена» {Водовозова Е. Н. На заре жизни. М., 1934, т. 1, стр. 167.}.