Чтение онлайн

– А что стало с Миром? – вдруг спросил Древост.

Он повернул голову влево. Все, кто был на обрыве, повернулись в ту же сторону. И даже на мгновение показалось, будто в воздухе дымятся извилистые дороги.

– Пути прошлого основательно изъедены, – исполин повернул голову направо, и все посмотрели направо. – Дорог будущего и не видать… хм, хотя нет, есть одна, зато какая!

Древост вдруг развеселился и осмотрел всю компанию на обрыве, надолго задержавшись взглядом на Душане, кусавшей в нетерпении губы.

– Как же ты умудрилась в меня древока затащить, а, Бабу? Видимо, за долгие годы память твоя усохла. Древоки-то родились в наших искалеченных огнем телах после окончания эпохи Пламенной земли и пробудили древостов к жизни. Уж кого-кого, а древоков тащить в уснувшего вечным сном древоста – это ты сплоховала.

Глаза древоста расцвели лучиками смеха, голые ветви распушились зеленью.

– Все она, твоя вонючая повязка, – сплюнула Фонла со злости, обращаясь к Бабу. – Вот сколько раз мы говорили: и без нее ты преотвратно выглядела. Если бы не повязка, разглядела бы, что лохматая паршивка – древок. Только шепни нам, мы бы ее так запугали, что она и слова бы про Беспамятный лес не смогла бы потом ляпнуть.

– Иди-ка сюда, мой маленький спаситель от вечного сна Грозной Бабу? – шутливо спросил исполин, не отрывая глаз от Душани, потянувшейся к нему навстречу.

Древока несмело пошла к краю обрыва. Исполин протянул ладонь, на которую уместилось бы все поле грапп целиком. Древока с трудом вскарабкалась на нее, и ладонь унеслась ввысь. К Душане приближалось огромное лицо древоста. В глазах было столько теплой радости, будто они старые знакомые, которые встретились после долгой-долгой разлуки. У Душани защемило в груди, навернулись слезы. Она всхлипнула, но тут же удивленно прикрыла рот ладошкой: на ветвях исполина завязались и распустились белые бутоны цветов, вокруг которых тут же зажужжали толстобокие шмели. Древоку и древоста окружил запах весны.

– Здравствуй, Душаня! Песня, значит, – выдохнул исполин, обдав Душаню сладковатым запахом цветов и терпким – древесины. – Такая большая Песня в таком маленьком древоке. Чудно, – задумчиво протянул Древост и ткнул пальцем в ее живот.

– Песня, – шепотом подтвердила Душаня и, теребя спутанные пряди, заговорила. – Ива сказала, что это дар древостов.

– Дар одного древоста, – поправил ее исполин. – Одного, который пожертвовал своей жизнью ради того, чтобы в тебе жила Песня. Ведь мы не существуем без нее. И ты теперь тоже.

Душаня осела.

– А зачем? Песня не дает мне жить, жжет живот, выплескивается, когда нельзя и… и… Дубич сказал, вы все исправите.

Душаня расстерянно бормотала, едва сдерживая слезы.

– Исправьте меня, пожалуйста!

Но древост лишь покачал головой.

– Я что, всегда-всегда буду с ней?

– Всегда-всегда, – кивнул Древост, – Песня – великий дар, а значит, ты способна стать достойной его, раз получила. Может быть, когда-нибудь ты ощутишь его красоту и силу.

Душаня обреченно вздохнула.

– Мое время заканчивается. Я чувствую, как будущее тянет меня за собой, – сказал древост.

Душаня задрала голову и увидела, что контуры исполина размываются, а позади него в небо уходит дорога.

– Не уходи-и-и! – заверещала Бабу на обрыве. По долине разнеслось эхо.

Древост осторожно поднес бледнеющую ладонь с древокой к обрыву, и Душаня сползла с нее. И тут же она вспомнила, что говорил ей Дубич.

Она закричала почти исчезнувшему Древосту:

– Ханмор победил! Мир теперь – Ханморская древучесть! Только вы можете все исправить.

– Хан-мор по-бе-дил. Это объя-сня-ет за-мер-ший в настоящем Мир. Мы не мо-жем вер-нуть-ся об-рат-но. – Древоста уносила дорога, его слова размывались в воздухе. – Сле-дуй-те за Пес-ней.

– А-а-а! – голосила Бабу.

– Тише ты, дай ему договорить! – Фонла накинула на рот Бабу тряпицу. Та отбивалась и тянула руки к исполину.

– Мы вер-нем-ся, ког-да весь Мир хо-ром… – донеслось от невидимого уже исполина. – …По золотой реке мы вернемся в Мир…

Ветер унес последние остатки видения.

Фонла убрала тряпку с Бабу, и та грохнулась на землю с рыданиями:

– Мир без древостов – это же тарелка без каши. Как жить-то?

– О-о! Опять сырость и вопение, у меня скоро клювы заржавеют, – взбесилась Фонла. Головы посмотрели друг на друга в полном согласии. – Полетели-ка посмотрим, что там полезного от хозяйства осталось.

Фонла схватила обмякшую Бабу и прислонила к дереву, а затем, зыркнув на «малявок», взмыла ввысь. Беспамятный лес закончил выкидывать вещи и принялся скидывать с себя охапками листву.

Душаня, понурившись, брела под листопадом к кромке деревьев. Она глянула на плюхеля, на йодрика. Но в большущих глазах Силя можно было захлебнуться от разочарования. А йодрик без всякого стеснения ее передразнил:

– «Исправьте меня»! Эх, ты! Песню собиралась отдать – и это тогда, когда у меня появился такой шикарный план на нас троих. Трусиха. Нашли в кого Песню засунуть эти древосты. Наверное, рядом никого другого не оказалось.

– Эх, я, – спряталась под шерсть Душаня и прошла мимо друзей.

– Зря ты так, – сказал Силь йодрику, не отрывая взгляд от скукожившейся древоки, белым пятном мелькающей среди вечерних деревьев.

– У-у, этот ее сундучизм.

Троп пнул камень.

– Чего? – поднял брови в недоумении Силь.

– Не поймешь, что у нее в сундуке. Явно что-то тяжелое: слишком уж она неповоротливая в общении. Закрылась крышкой с огромным замком, пойди пойми, что там за сокровища такие лежат. Прямо пиратом себя чувствую рядом с ней.

– Песня у нее там, – сказал Силь. – Такое сокровище каждому не откроешь, вот и ходит на замке вечно. Наверное, заржавел уже.

– А может, внутри просто мерзкий характер – по-моему, тоже сомнительное сокровище. И вообще, если бы я не слышал, как она поет, ни за что не поверил бы, что в ней Песня.

– Почему?

– Да потому что для Песни нужна сила, ну чтобы тащить ее и петь, конечно. А она, – йодрик махнул в сторону ушедшей древоки, – мучается только.

Силь пихнул Тропа в кучу листьев, скопившихся на обрыве. Троп нырнул под листву и замер. Силь озадаченно уставился на то место, где только что исчез йодрик.