Чтение онлайн

– Зачем мне быть таким же иконописцем, как остальные? Теперь каждый может писать как я...

И он навсегда бросил свои кисти и никогда больше ничего не расписал. Даже яйца. Выплакал все краски из глаз в монастырскую ступку для красок и со своим помощником Теоктистом ушел из Николья, оставляя за собой след пятого копыта. На прощанье сказал:

– Знаю я в Царьграде одного важного господина, у которого чуб толст, как конский хвост, он нас наймет писарями. И назвал имя. Имя это было: кир Аврам Бранкович *.

Д-р ИСАИЛО СУК (15.III.1930-2.Х.1982) - археолог, арабист, профессор университета в Нови-Саде, проснулся апрельским утром 1982 года с волосами под подушкой и легкой болью во рту. Ему мешало что-то твердое и зубчатое. Он засунул в рот два пальца, как будто полез в карман за расческой, и вынул изо рта ключ. Маленький ключ с золотой головкой. Человеческие мысли и сны имеют свои ороговевшие, непроницаемые внешние части, которые, как кожура, защищают мягкую сердцевину от повреждений, - так думал д-р Сук, лежа в постели и глядя на ключ. Вместе с тем мысли при соприкосновении со словами точно так же быстро гаснут, как слова при соприкосновении с мыслями. Нам остается только то, что сможет пережить это взаимное убийство. Короче говоря, д-р Сук хлопал глазами, мохнатыми, как мошонка, и ничего не мог понять. Главным образом его удивляло не то, откуда у него во рту ключ. Его удивляло другое. По его оценке, ключу этому было не менее тысячи лет, а заключения профессора Сука в области археологии обычно принимались безоговорочно. Научный авторитет профессора Сука был непререкаемым. Он сунул ключик в карман брюк и принялся грызть ус. Стоило ему утром погрызть ус, как в его памяти сразу всплывало, что он накануне ел на ужин. Например, сейчас он сразу же вспомнил, что это были тушеные овощи и печенка с луком. Правда, усы иногда при этом вдруг начинали пахнуть, например, устрицами с лимоном или еще чем-нибудь таким, что д-р Сук никогда бы не взял в рот. Тогда д-р Исайло начинал вспоминать, с кем он накануне в постели обменивался впечатлениями об ужине. Вот так этим утром он добрался до Джельсомины Мохоровичич...

В настоящий момент он находился в столице, где всегда наведывался в родительский дом. Здесь тридцать лет назад профессор Сук начал свои исследования, которые уводили его все дальше и дальше от этого дома, и он невольно чувствовал, что путь его закончится далеко, не здесь, в каком-то краю, где стоят холмы, поросшие соснами, напоминающие разломанный хлеб с черной коркой, И все же его археологические исследования и открытия в области арабистики, и особенно труды о хазарах, древнем народе, который давно исчез с арены мировых событий, оставив истории изречение, что и у души есть скелет и этот скелет - воспоминания, попрежнему оставались связаны с этим домом. Дом когда-то принадлежал его левоногой бабке, в которую и он родился левшой. Сейчас здесь, в доме его матери, госпожи Анастасии Сук, на почетных местах расставлены книги д-ра Сука, переплетенные в мех от старых шуб, они пахнут смородиной, и читают их с помощью особых очков, которыми госпожа Анастасия пользуется только в торжественных случаях...

В то время, когда профессор Сук стоял на пороге третьего десятилетия своих исследований, когда глаза его стали быстрыми, а губы медленнее ушных раковин, когда его книгами начали все чаще пользоваться в археологии и ориенталистике, у него появилась еще одна причина наведываться в столицу. Однажды утром здесь, в большом здании, пышном, как слоеный торт, в шляпу, из которой позже вытаскивают записки, было опущено и имя д-ра Исайло Сука. Правда, ни в тот раз, ни позже оно не было вытащено, однако д-р Сук регулярно получает приглашения на заседания в этом здании. Он приезжает на эти заседания со вчерашней улыбкой, растянутой на губах, как паутина, и теряется в коридорах здания, в круговых коридорах, идя по которым, однако, никогда нельзя прийти на место, с которого ты начал движение. Он подумал, что это здание похоже на книгу, написанную на незнакомом языке, которым он еще не овладел, его коридоры - на фразы чужого языка, а комнаты - на иностранные слова, которых он никогда не слышал. И он нисколько не был удивлен, когда ему однажды сообщили, что в одной из комнат на первом этаже, где пахнет раскаленными замочными скважинами, он должен быть подвергнут обязательному здесь экзамену. На втором этаже, где вытаскивались свернутые трубочкой бумажки, авторитет его книг был бесспорным, однако этажом ниже в этом же самом здании он чувствовал себя коротконогим, будто штанины его брюк постоянно удлиняются. Здесь болтался народ, подчиненный тем, что были выше, на втором этаже, но здесь его книги не принимались во внимание, и он ежегодно подвергался экзамену, причем предварительно тщательно проверялось, кто он такой. После экзамена, правда, д-ру Суку не сообщили оценку, которая, конечно же, была где-то зафиксирована, однако председатель экзаменационной комиссии весьма похвально отозвался о профессиональных данных кандидата. В тот день д-р Сук с большим облегчением отправился после экзамена к матери. Она, как и обычно, отвела его в столовую и здесь, закрыв глаза, показала ему прижатую к груди новейшую работу д-ра Сука с авторским посвящением. Из учтивости он взглянул на книгу, украшенную собственным автографом, а потом мать, как всегда, усадила его на табуретку в углу комнаты... С завидной точностью она рассказала сыну, что профессор Сук установил: ключи, найденные в одном глиняном сосуде в Крыму, вместо головки имели серебряные, медные или золотые имитации монет, встречавшиеся у варваров. Всего было найдено 135 ключей (д-р Сук считал, что их было до десяти тысяч в одном сосуде), и на каждом он нашел по одному маленькому значку или букве. Сначала он подумал, что это знак мастера или что-нибудь в этом роде, но потом заметил, что на монетах большей стоимости оттиснута другая буква. На серебряных монетах была третья буква, а на золотых, как он предполагал, четвертая, хотя не было найдено ни одного ключа с золотой головкой. И потом он пришел к гениальному выводу (на этом важном месте мать попросила его не вертеться и не прерывать ее вопросами): он распределил монеты по стоимости и прочитал зашифрованную запись или послание, которое возникнет, если буквы на монетах сложить в одно целое. Эта надпись была: "ATE", и недоставало только одной буквы (той самой, с золотой монеты, которая не была найдена). Д-р Сук предположил, что эта недостающая буква могла быть одной из священных букв еврейского алфавита, возможно это была буква "X", четвертая буква божественного имени... А ключ, который ее носит, предвещает смерть.

Тем временем, каждую вторую весну, имя д-ра Сука опять оказывалось в той самой шляпе за дверями, пахнущими раскаленными замочными скважинами. Его об этом не оповещали, и он никогда не знал исхода... Экзамены теперь проводились все чаще, и на председательском месте всегда сидел кто-то новый. У д-ра Сука была одна студентка, которая очень рано облысела, но по ночам собака лизала ей темя, отчего у нее на голове выросла густая пестрая шерсть. Она была такой толстой, что не могла снять с пальцев свои перстни, и носила брови в форме маленьких рыбьих скелетов, а вместо шапки - шерстяной чулок. Спала она на своих зеркалах и гребнях и, разыскивая в снах своего маленького сына, свистела, отчего он, лежа рядом с ней, не мог спать. Сейчас она экзаменовала д-ра Сука, а ребенок сидел рядом, невыспавшийся и лысый. Чтобы как можно скорее разделаться с экзаменом, по ходу дела он отвечал и на вопросы ребенка. Когда все это кончилось, он пришел обедать к своей матери и был настолько разбит, что мать посмотрела на него с тревогой и сказала: "Смотри, Саша, твое будущее разрушает прошлое! Ты плохо выглядишь..."

– Знаешь ли ты, сколько ротовых отверстий у евреев? спросила его мать в тот день, пока он ел.
– Наверное, не знаешь... Об этом писал кто-то, кого я недавно читала, кажется д-р Сук. Это было в то время, когда он занимался диффузией библейских понятий в степях Евразии. Основываясь на исследованиях, которые он проводил еще в 1959 году на месте раскопок в Челареве, на Дунае, он установил, что там находилось поселение совершенно незнакомой нам популяции, гораздо более примитивной и в антропологическом отношении более старой, чем авары. Он считает, что это захоронение хазар, которые пришли с Черного моря, сюда, на Дунай, еще в VIII веке. Теперь уже поздно, но ты мне напомни завтра, когда придешь на день рождения Джельсомины, я тебе прочитаю потрясающие страницы, где он об этом пишет. Исключительно интересно...

С этим обещанием д-р Сук проснулся и нашел во рту ключ. Когда он вышел на улицу, полдень уже разболелся вовсю, какая-то световая чума разъедала солнечное сияние, оспы и нарывы воздуха распространялись по небу и лопались в настоящей эпидемии, которая охватила и облака, так что они гнили и разлагались, все медленнее летя по небу...

Один из мальчиков, игравших на улице- а игра их заключалась в том, что они менялись штанами, - остановился у киоска, где д-р Сук покупал газеты, и обмочил одну его штанину. Д-р Сук обернулся с видом человека, который вечером заметил, что целый день у него были расстегнуты пуговицы на брюках, но тут совершенно незнакомый мужчина со всей силы влепил ему оплеуху. Было холодно, и д-р Сук через оплеуху почувствовал, что рука ударившего была очень теплой, и это показалось ему, несмотря на боль, даже немного приятным. Он повернулся к дерзкому типу, готовый объясниться, но в этот момент почувствовал, что его штанина, совершенно мокрая, прилипла к ноге. Тут его ударил второй человек, который ждал сдачу за газеты. Тогда д-р Сук решил, что лучше ему удалиться, так он и сделал, ровным счетом ничего не поняв в происходящем, кроме того, что вторая оплеуха пахла чесноком. Да и нельзя было терять времени, так как вокруг него уже собрались прохожие, удары сыпались как нечто совершенно естественное, и д-р Сук чувствовал, что у некоторых из тех, кто отвешивал оплеухи, руки были холодными, и это теперь казалось даже приятным, потому что ему уже стало жарко. Во всей этой неразберихе он отметил для себя еще одно благоприятное обстоятельство, хотя времени для раздумий у него не было, ведь между двумя оплеухами много не подумаешь. Он успел заметить, что удары (от некоторых из них несло потом) гнали его в направлении от церкви святого Марка к площади, то есть туда, куда он и сам намеревался идти, а именно - прямо к лавке, где он собирался сделать покупку. И он отдался во власть ударов, приближавших его к цели...

Д-р Сук влетел наконец в лавку (собственно, ради этого он и вышел утром из дома) и с облегчением захлопнул за собой дверь. Было тихо, как в баке с огурцами, и только воняло кукурузой. В лавке было пусто, а в одном углу в шапке, как в гнезде, сидела курица. Она посмотрела на д-ра Сука одним глазом и оценила, что на нем можно съесть. Потом повернулась другим глазом и рассмотрела все, что нельзя переварить. Задумалась на мгновение, и наконец д-р Сук появился в ее сознании полностью, вновь составленный из перевариваемых и неперевариваемых частей, так что в конце концов ей стало ясно, с кем она имеет дело. О том, как события развивались дальше, пусть расскажет он сам.

Рассказ про яйцо и смычок

Стою в приятной прохладе и чувствую легкость, говорит он. Скрипки перекликаются, и из этих тихих вздохов можно целый полонез сложить, так же как составляют шахматную партию. Только немного изменить звуки и их последовательность. Наконец выходит венгр, хозяин музыкальной лавки. Глаза у него цвета сыворотки. Весь красный, как будто вот-вот яйцо снесет, выпячивает подбородок, похожий на маленький живот с пупком посредине. Вынимает карманную пепельницу, стряхивает пепел, аккуратно защелкивает ее и спрашивает, не ошибся ли я дверью. Меховщик рядом. Все время заходят сюда по ошибке. Я спрашиваю, нет ли у него маленькой скрипки для одной маленькой госпожи или, может быть, небольшой виолончели, если они не очень дороги.

Венгр поворачивается и хочет вернуться туда, откуда он пришел и откуда доносится запах паприкаша. В этот момент курица в шапке приподнимается и кудахтаньем обращает его внимание на снесенное только что яйцо. Венгр осторожно берет яйцо и кладет в ящик, предварительно что-то написав на нем. Это дата 2.X.1982, причем я с удивлением понимаю, что наступит она только через несколько месяцев.

– Зачем вам скрипка или виолончель?
– спрашивает он, оглядываясь на меня в дверях, ведущих из лавки в его комнату. Есть пластинки, радио, телевидение. А скрипка, вы знаете, что это такое - скрипка? Отсюда и до Субботицы все вспахать, засеять и сжать, и так каждый год - вот что значит приручить маленькую скрипку вот этим, господин!
– И он показывает смычок, который помещается у него за поясом подобно сабле. Он вытаскивает его и натягивает струны пальцами, охваченными перстнями вокруг ногтей, как бы для того, чтобы ногти не отлетели, не отвалились.
– Кому это нужно?
– спрашивает он и собирается уйти.
– Купите что-нибудь другое, купите ей мопед или собаку.

Я продолжаю упорно стоять в лавке, растерявшись перед такой решительностью, хотя она выражена нерешительной, нетвердой речью, похожей на пищу сытную, но невкусную. Венгр, в сущности, достаточно хорошо владеет моим языком, однако к каждой фразе в конце он добавляет, словно пирожное на десерт, какое-то мне совершенно непонятное венгерское слово. Так делает он и сейчас, советуя мне:

– Идите, господин, поищите другого счастья для своей маленькой девочки. Это счастье будет слишком трудным для нее. И слишком запоздалым. Запоздалым, - повторяет он из облака паприкаша.- Сколько ей?
– спрашивает он деловито.