Чтение онлайн

Его католическое величество король Испании Карлос II возвращался в Толедо из Эскориала в дурном расположении духа. Часть пути он проделал верхом и теперь, утомленный, сидел, забившись в угол кареты, и по старой привычке грыз ногти. Он ощущал, как в глубине души поднимается волна черной желчи, и с непонятным даже ему самому наслаждением ждал, когда она окончательно созреет и выплеснется наружу. Против ожидания, пребывание в Эскориале не развлекло короля. Строительство нового дворца продвигалось медленно — не хватало денег. Замок-дворец выглядел символом всего, что делалось в гигантских королевских владениях: размах, претензия на величественность, мрачность и неоконченность. Хозяйство страны находилось в совершенном расстройстве. Карлос уже подумывал над тем, чтобы по примеру отца, короля Филиппа II, объявить государственное банкротство. Казна была пуста — все съедали многочисленные войны. Бурлили Нидерланды, строила козни Франция, вероломная Англия, кишащая еретиками, мешала властвовать на море. Всюду мерещились заговоры, проклятые лютеране плодились, как черви из гнили и, казалось, никакие костры не смогут выжечь эту заразу…

Королевский кортеж перевалил по мосту Алькантара через напоенную осенними дождями Тахо, колеса застучали по мостовой. Карлос вялой рукой сдвинул занавеску. День близился к вечеру. Убранная золотом карета неслась по притихшим улицам Толедо, и редкие горожане, как мыши, спешили забиться в щели и подворотни, чтобы не попасться на глаза своему отцу и заступнику — своему королю.

??

В то самое время, когда вереница экипажей, сопровождаемая отрядом конной гвардии, приближалась к Алькасару, толедскому замку его величества, чиновник инквизиции лиценциат[78] дон Кристобаль обедал в компании альгвасила[79] Камачо. В обязанности дона Кристобаля входило знать все, что происходит в Алькасаре; он принадлежал к изобильной армии здешних соглядатаев и по роду деятельности не гнушался дружбой с альгвасилами и поварами, портными и камеристками, прачками и сторожами, которые — вольно или невольно — снабжали его самыми разнообразными сведениями. Ему оставалось только отделить зерна от плевел и донести драгоценные крупицы до своего покровителя дона Мануэля де Сааведры, секретаря великого инквизитора.

Близость с чиновником инквизиции столь же опасна, сколь и полезна, поэтому сотрапезник лиценциата, боясь сболтнуть лишнее, предпочитал помалкивать. Он часто прикладывался к кувшину и по любому поводу согласно кивал.

Разговор шел о гибели в Эскориале шута Диего.

— Все в руке Божьей, — сказал дон Кристобаль, приступая к десерту. — Теперь место Диего свободно. Остальные шуты чересчур глупы. Правда, остается еще Себастьян, но мне кажется, он в немилости у Его величества.

— Вы, лиценциат, правы. Король никогда не простит Себастьяну ту выходку.

— Какую выходку? Я ничего об этом не знаю.

— Но вы же сами сказали, что Себастьян в немилости.

— Я сказал: мне кажется. Но я не знаю ни о какой выходке.

Камачо растерянно заморгал и потянулся к стакану. Как-то само собой всегда получалось, что дон Кристобаль ставил его в тупик. В Алькасаре вряд ли нашелся бы человек, не знавший, в чем провинился Себастьян, но дворцовая челядь старательно обходила эту историю — слишком плохо она грозила закончиться.

??

После вечерней молитвы у Его величества разболелась голова — давала себя знать усталость. Но он отверг предложение лейб-медика поставить пиявки; с детства питал отвращение к этим противным тварям. Ребенком он постоянно болел, потом здоровье поправилось, но от тех лет так и остались непропорционально большая голова, узкая впалая грудь, кривые ноги и тщательно скрываемая, но все равно очевидная ненависть к тем, кого природа одарила более благородной внешностью. Может быть как раз поэтому всем придворным Карлос предпочитал шутов, чьи физические недостатки превосходили его собственные. Но королевская благосклонность обходилась шутам недешево. Карлос ничем не выразил своего недовольства медленной постройкой дворца, когда слушал в Эскориале объяснения архитектора де Эрреры. Но его раздражение нередко проявлялось весьма странным образом. Увидев на верхушке недостроенной стены траву, проросшую между плохо пригнанными камнями, он вдруг приказал шуту Диего немедля вырвать ее. Ослушаться горбун не посмел. Уже ухватившись за злосчастные стебельки, он сорвался и упал на заготовленные строителями гранитные глыбы. Похоронили шута с почестями: все-таки он был дворянином и умер на службе у короля. А сам король, подавленный происшедшим, не находил себе покоя. Крайне мнительный, он узрел в гибели Диего недоброе предзнаменование и, бессильный унять тревогу, наливался, как гноем, тоской и ненавистью.

Дон Кристобаль уже ополоснул руки в тазике, поданном экономкой, и всем своим видом показывал, что его ждут дела, но Камачо уйти не спешил. Неприятный осадок, оставшийся от разговора о Себастьяне, бередил ему душу. Требовалось направить мысли инквизитора в другое русло и Камачо, как нельзя кстати вспомнил, что несколько дней назад лиценциат осведомлялся о Гойкоэчеа, купце из Кордовы, после этого вокруг купца, как по заказу начали твориться малопонятные вещи.

— Чуть не забыл, лиценциат! Помните, вы спрашивали о Гойкоэчеа? — сказал он, ковыряя ногтем неровную поверхность стола.

— Гойкоэчеа? Кто это? Впрочем, рассказывайте, у вас это хорошо получается.

Служба во дворце кое-чему научила альгвасила, он не стал удивляться короткой памяти собеседника, а просто изложил суть дела.

— Месяц назад у моей сестры, в доме на улице Санто-Доминго поселился некто Мигель Гойкоэчеа с двумя слугами. Он сказал, что ожидает товар из Кордовы, и заранее арендовал подвал для его хранения. Товар однако, так и не прибыл. Спустя два дня один из слуг куда-то исчез, а самого купца будто подменили. То он запирается у себя комнате и, похоже, занимается алхимией, то пьянствует с кем попало. А вчера сестра слышала в его комнате лай. Она говорит, что не могла ошибиться.

— Ну и что из этого следует?

— Как же, лиценциат! Этот пес не кто иной, как превращенный слуга. И еще в тот день, когда слуга исчез, из подвала, занятого Гойкоэчеа, повалил зловонный дым. Я сам был тому свидетелем. Гойкоэчеа объяснил дело так, будто он уронил свечу на солому, но в подвал никого не впустил. Нет, лиценциат здесь не обошлось без колдовства!

— Вы повторите это, если придется, на Святом суде?

Камачо энергично закивал. Некоторое время дон Кристобаль молчал, прикидывая, как отнестись к сообщению альгвасила.

— Вы правильно поступили, рассказав о Гойкоэчеа. Но не стоит раньше времени поднимать шум. Я сам займусь этим делом. — Дон Кристобаль налил в стаканы вина. — Ваше здоровье дорогой Камачо!

— Ваше здоровье, лиценциат!

??

Давило в висках, в голове словно играла какая-то далекая музыка. Карлос сидел в кресле, обитом сафьяном, и зябко потирал руки: как всегда, поздней осенью Алькасар насквозь пропитывался сыростью. Повсюду в королевских покоях пылали жаровни, и даже благовонные свечи не могли перебить запах гари. Продиктовав несколько писем, Карлос решил размяться. Он любил бродить в темноте по замку, наводя страх на дворцовую челядь. И горе тому, кто давал повод обрушиться королевскому гневу. Но в этот вечер Карлосу не повезло. Он долго ходил полутемными коридорами, но, кроме стражи, таращившей глаза от изумления, навстречу ему никто не попался. Факелоносцам король против обычая приказал идти позади себя — боялся, что свет вспугнет жертву. Поэтому каждый раз, делая поворот, он попадал на мгновение в кромешную тьму Противная музыка в голове продолжала звучать, но теперь к ней примешивалась мелодия, приходящая откуда-то извне. Карлос остановился и прислушался: играли на лютне. Он спустился по ступенькам, толкнул дверь под лестницей и замер на пороге небольшой комнаты…

??

Покинув дона Кристобаля, Камачо направился к сестре на улицу Санто-Доминго. Там он выяснил, что купец сидит в трактире, и не преминул этим воспользоваться. Дав указание сестре следить, чтобы Гойкоэчеа не застал его врасплох, альгвасил отворил окно на втором этаже и выбрался на каменный бортик, опоясывающий дом. Накрапывал дождь. Едва не поскользнувшись — о, святая дева Мария! — он добрался до балкона кордовца, перекинул через перила грузное тело и заглянул в комнату.

Его чуть не стошнило. На столе в лохани, накрытой стеклянной крышкой, лежала мертвая собака, точнее, то, что от нее осталось: расползающиеся на глазах очертания собачьего трупа с трудом угадывались в жирном студне, по которому волнами проходила мелкая дрожь. На лавке валялась необычная маска, совсем непохожая на те, что горожане мастерят для на родных гуляний. Круглые глаза маски зловеще блестели, а оттуда, где полагалось быть носу и рту, свисала гофрированная трубка, видно, маска предназначалась для каких-то особых колдовских обрядов. Над лавкой, на полке, стояли два больших сосуда из странного будто бы прозрачного материала, но не стеклянные. Внизу, на полу, лежали еще какие то предметы, но из-за сгустившихся сумерек понять, что это такое, было невозможно.

Проделав обратный путь, Камачо потребовал перо и бумагу и подробнейше описал злокозненные деяния кордовца, присочинив, впрочем, для пущей связности кое-что от себя. Искреннее желание послужить святой церкви сочеталось у альгвасила с намерением потуже набить свой кошелек — согласно находящемуся в силе эдикту Карла I, деда нынешнего короля, половина имущества вероотступника передавалась человеку, раскрывшему ересь. На столе, рядом с мерзкой лоханью, Камачо приметил россыпь португалов — каждая монета в четверть ладони. Столько золота разом он видел едва ли не впервые в жизни; его ожидал богатый улов, при том условии, конечно, что золото не превратится в щепки и камни, чего всегда надо опасаться, имея дело с колдунами.