Чтение онлайн

— Да, — произнес Ленуар несколько удивленно. — Но он же писал не на латыни, а на французском, и писал всякий вздор.

— Известно ли вам, как или когда он умер?

— О да, его повесили здесь, в Монфоконе, в 1464 или 1465 году вместе с компанией таких же негодяев, как и он сам. А что?

Через два часа в горле у обоих пересохло, дно бутылки тоже было сухим, а стражник возвестил, что теперь три часа ночи, холодной и ясной.

— Жан, я устал, — сказал Барри. — И будет лучше, если вы отправите меня обратно.

Алхимик не спорил. Он был слишком вежлив, слишком благодарен и, может быть, тоже слишком утомлен. Барри встал внутрь пентаграммы, выпрямился и замер — высокая костистая фигура, завернутая в коричневое одеяло, с сигаретой «Голуаз», дымящейся в руке.

— Прощайте, — грустно сказал Ленуар.

— До свидания, — ответил Барри.

Ленуар стал читать заклинание с конца. Свеча мерцала, голос его звучал все тише. «Me audi, haere, haere», — прочел он, вздохнул и поднял глаза. Внутри пентаграммы никого не было. Свеча мерцала по-прежнему. «Но я успел так мало узнать!» — выкрикнул Ленуар в пустоту комнаты, ударив кулаками по книге. «И такой друг! Настоящий друг!» Он выкурил одну из сигарет, которые оставил ему Барри, потому что вкус табака Ленуару сразу понравился… Проспал он, положив голову на стол, часа два. Проснувшись, надолго задумался, зажег свечу, выкурил еще одну сигарету, потом раскрыл все ту же «Incantatoria» и начал громко читать: «Haere, haere…»

— Ох, слава Богу! — воскликнул Барри, торопливо шагнув из пентаграммы и хватая Жана за руку. — Послушайте, Жан, я вернулся к себе в комнату, в эту же самую мансарду, но в ветхую, совсем ветхую и пустую — ведь вас там не было, и подумал: «Бог мой, что я наделал? Я бы душу продал, чтобы вернуться обратно, туда, к нему. И что мне делать с тем, что я узнал про Вийона? Кто мне поверит? Какие у меня доказательства? И, черт побери, кому я могу рассказать об этом, в конце концов? Кого это волнует?.. Я не мог уснуть, я целый час сидел и плакал.

— Вы хотите остаться? — удивился Ленуар.

— Да. Смотрите. Я не выпускал это из рук на случай, если вы меня снова вызовете. — Он робко протянул Ленуару восемь пачек «Голуаза», несколько книг и золотые часы. — За это можно будет кое-что выручить, — пояснил Барри. — Я знал, что бумажные франки здесь не годятся.

При виде книг глаза у Ленуара вспыхнули от любопытства, но он не двинулся с места.

— Друг мой, — проговорил он, — вы сказали, что запродали бы душу… и знаете, я тоже. В конце концов, как же такое случилось? То, что мы оба люди. И никаких дьяволов. Никаких расписок кровью. И мы — двое людей, которые жили, живут в этой комнате.

— Я не знаю, — ответил Барри. — Мы подумаем об этом потом. Жан, я могу остаться с вами?

??

— Считайте, что здесь ваш дом. — И Ленуар изысканным широким жестом обвел комнату со стопками книг, ретортой, свечой. За окном, серые на сером фоне неба, вырисовывались две огромные башни собора Нотр-Дам. Наступал рассвет третьего апреля.

Позавтракав корками хлеба и сыра, они вышли на улицу и поднялись на южную башню. Собор не изменился, он был таким же, как в 1961 году, разве что чище, но Париж, увиденный сверху, поразил Барри. Под ним лежал совсем маленький город. Два небольших островка, усеянные домами, на правом берегу — еще дома, которые лепились друг к другу внутри крепостной стены, на левом берегу — несколько улиц вокруг Сорбонны. И это было все. Ленуар стал вырезать ножиком на ограде смотровой площадки собора дату — римскими цифрами.

— Давайте ее отметим, — предложил он. — Я два года не был за городом. Давайте отправимся вон туда. — И он указал на окутанный дымкой зеленый холм, где виднелись несколько избушек и мельница. — На Монмартр, согласны? Я слышал, что там есть хорошие кабачки…

Их необременительная жизнь легко вошла в колею. Сначала Барри было немного не по себе на многолюдных узких улицах, но в свободной черной одежде, которую ему дал Ленуар, он не выделялся ничем, кроме роста. Ну, а что до дома, где вши были неизбежным злом, то Барри, отметим, никогда особенно не дорожил комфортом, и единственное, чего ему всерьез не хватало, так только утреннего кофе.

Они купили постель и бритву (свою Барри захватить забыл), а затем Ленуар представил своего нового друга хозяину в качестве месье Барри, родственника Ленуара из Оверни, и все хлопоты по переселению профессора Пенниноля были закончены. За часы Барри выручил огромную сумму — четыре золотые монеты, на которые можно было прожить целый год.

По утрам они ходили осматривать Бастилию и церкви или посещали второстепенных поэтов из круга Вийона. После завтрака друзья рассуждали об электричестве, атомной энергии, физиологии и других материях, которыми интересовался Ленуар, и проводили небольшие опыты и эксперименты в области химии, чаще всего неудачные. После ужина они просто болтали. Бесконечные легкие беседы переносили их из одного века в другой. Через две недели знакомства им стало казаться, что они знали друг друга всю жизнь. Оба были совершенно счастливы. Они понимали, что нигде не смогут применить те знания, которыми каждый из них наделил другого. Как мог Барри в 1961 году доказать то, что он лично узнал о средневековом Париже? Как мог Ленуар в 1482 году доказать ценность узнанных от Барри научных методов? В общем, они не рассчитывали на то, что их когда-нибудь услышат. Им просто хотелось учиться друг у друга.

Они были счастливы впервые в жизни. Счастливы настолько, что у них начали просыпаться и кое-какие другие, самые земные стремления.

— Я не думаю, — однажды вечером, сидя за столом, сказал Барри, — что вы когда-нибудь всерьез размышляли о женитьбе.

— Пожалуй, нет, — неуверенно ответил Ленуар. — Я в очень невысоком церковном чине… и мне это как-то не пристало. А вы?

— И я, — вздохнул Барри. — И дорого к тому же. Там, в моем времени, ни одна уважающая себя женщина не согласилась бы разделить мой образ жизни. Американки такие дьявольски уравновешенные, деловые, преуспевающие и очаровательные создания, что меня от них просто жуть берет.

— А здешние женщины все маленькие как жуки, и с плохими зубами, — заметил Ленуар мрачно.

В тот вечер они больше не говорили о женщинах, но заговорили о них на другой день. Потом еще и еще. И вот наступил вечер, когда они осушили две бутылки «Монтраше» и порядком опьянели.

— Давайте вызовем женщину, Жан, — похотливо пробасил Барри.

— А что, если на этот раз появится дьявол?

— А так ли велика между ними разница?

Громко хохоча, они нарисовали пентаграмму. «Наеге, haere», — начал Ленуар, но вскоре на него напала икота, и продолжать пришлось Барри. Он дочитал последние слова. В комнату ворвался холодный воздух, запахло болотом, и в пентаграмме появилось создание с совершенно диким взглядом и длинными черными волосами. Создание было абсолютно голым и визжало.

— Ей-Богу, женщина, — заключил Барри.

— Это? — не поверил Ленуар.

— Эй, возьмите-ка мой плащ! — сказал Барри, поскольку несчастное существо женского пола стояло с вытаращенными глазами и дрожало крупной дрожью. Бормоча «Gratias ago, domini», дама завернулась в плащ.

— Латынь! — заорал Ленуар. — Чтобы женщина говорила на латыни? — Он был потрясен.

Ее звали Бота. Она была, по-видимому, рабыней в хозяйстве субпрефекта Северной Галлии, жившего на одном из островков в грязном островном городе под названием Лютеция[85]. Бота говорила на латыни с сильным кельтским акцентом и даже не знала, кто был императором Рима в ее время, «Сразу видно, что из варваров», — проворчал Ленуар с презрением. И она действительно была из варваров, эта молчаливая и забитая рабыня, белокожая, со спутанными волосами, но ясным взглядом серых глаз. Когда мужчины убедили ее, что все происходящее ей не снится, она, должно быть, решила, что это — очередная выходка ее иноземного и всемогущего хозяина-субпрефекта, приняла случившееся как данность и перестала задавать вопросы.

— Может ли ваша раба служить вам, мои повелители? — спросила она робко, переводя взгляд с одного на другого.

— Только не мне, — буркнул Ленуар и добавил, обращаясь по-французски к Барри — Продолжайте, я пойду спать в кладовку. — И вышел.

Бота снизу вверх посмотрела на Барри. Никто из галлов и почти никто из римлян не был такого прекрасного, такого высокого роста. Никто из галлов и никто из римлян никогда не разговаривал с ней таким добрым голосом.

— Фитиль у вашей лампы (это была свеча, но Бота свечей никогда не видела) почти сгорел, — сказала она. — Можно мне задуть его?..