Чтение онлайн

Еще за два соля в год хозяин разрешил им использовать кладовку как вторую спальню, и Ленуар теперь спал один в большой комнате мансарды. А профессор и рабыня, перебравшись в кладовку, любили друг друга с упоением и нежностью.

Прежде Бота жила как животное, женщину в ней видели все, а человека — никто. И вот всего за неделю она успела расцвести и ожить, оказавшись особой жизнерадостной и наделенной природным умом. «Ты становишься самой настоящей парижанкой», — упрекнул ее Барри однажды ночью. «Ох, знали бы вы, что для меня значит не защищаться все время, не бояться все время и не быть все время одной», — последовал ответ.

Ленуар слышал их голоса, потому что стенки на чердаке были тонкими. Он уселся в постели и глубоко задумался. Около полуночи, когда все стихло, он встал, бесшумно приготовил щепотки серебра и серы, начертил пентаграмму и раскрыл книгу. Затем прочел заклинание нерешительно и очень тихо. Лицо у него оставалось настороженным. В центре фигуры появился маленький белый пес.

Он опустил хвост и прижался к полу, потом несмело шагнул вперед, обнюхал Ленуару руку, посмотрел на него влажными глазами и робко, умоляюще заскулил. «Потерялся… Совсем щенок». Алхимик погладил белую шерсть. Щенок лизнул Ленуару ладонь и стал неистово прыгать вокруг него, празднуя свое спасение. На его белом ошейнике Ленуар заметил серебряную пластинку с выгравированной надписью: «Жоли. Дюпон, улица Сены 36, Париж IV».

Жоли сгрыз корку и уснул, свернувшись под креслом алхимика. А тот снова открыл книгу и стал читать, по-прежнему негромко, но решительно, не испытывая страха и зная, что должно случиться…

Утром Барри открыл дверь кладовки и замер на пороге. Лежа в постели, Ленуар гладил белого щенка и увлеченно беседовал с дамой, сидевшей у него в ногах, — высокой рыжей женщиной в серебристой одежде. Щенок залаял. Ленуар кивнул. «Доброе утро». Женщина улыбнулась дивной улыбкой.

— Господи, твоя воля! — пробормотал Барри по-английски. — Доброе утро. Вы из какого года?

Впечатление было ошеломляющим: она выглядела как Рита Хейворт, но одухотвореннее, словно Рита Хейворт и Мона Лиза в одном лице.

— Я с Альтаира, примерно из VIII тысячелетия после ваших дней, — ответила она и улыбнулась еще пленительней. По-французски она говорила с акцентом первокурсника, которого приняли в университет лишь за успехи в спорте. — Я — археолог. Раскапывала руины Парижа III. Я прошу прощения, что говорю так скверно: разумеется, мы знаем язык только из надписей.

— С Альтаира? Со звезды? Но вы — человек?

— Колонизация нашей планеты осуществилась с Земли и началась примерно четыре тысячелетия тому назад — то есть через три тысячелетия после ваших дней. — Она рассмеялась чарующим смехом и взглянула на Ленуара. — Жан мне все объснил, но я пока еще путаюсь.

— Ленуар, это же опасно! Как вы могли снова решиться на это? — обрушился на друга Барри. — Видите ли, мадам, до сих пор нам очень везло…

— Нет, — сказал француз, — это не везение.

— Но в конце-то концов вы играете не с чем-нибудь, а с черной магией! Послушайте, мадам, я не знаю вашего имени…

— Кеслк.

— Послушайте, Кеслк, — продолжил Барри, ухитрившись не запнуться, — у вас-то наука, должно быть, фантастически развилась… Так вот, возможно колдовство или нет? Существует оно в природе или нет? Возможно ли переступить через законы природы, то есть делать то, что мы, по всей видимости, делаем?

— Я никогда не была свидетелем ни одного достоверного случая колдовства и не слыхала о них.

— Так что же происходит? — удивился Барри. — Почему это дурацкое старинное заклятье — и только оно! — действует лишь тогда, когда его произносит Жан, и только здесь, а больше не действовало ни у кого и нигде на протяжении пяти… нет, восьми… нет, пятнадцати тысячелетий земной истории? Почему? И откуда взялся этот чертов щенок?

— Этого щенка потеряли, — ответил Ленуар с невозмутимым видом. — Потеряли где-то возле нашего дома, на острове Сент-Луи.

— А я сортировала осколки керамики, — сказала Кеслк с так же невозмутимо. — На месте, где был жилой дом, остров 2, раскоп 4, квадрат Д. Стоял прекрасный весенний день, но мне он был противен. Я его ненавидела. И его, и работу, и окружавших меня людей! — Тут она снова подняла глаза на маленького алхимика. — Я уже пыталась объяснить все это Жану минувшей ночью… Понимаете, мы улучшили расу. А у всех черепов из Америки, ранний период, зубы запломбированы. У одних из нас кожа смуглая, у других — белая, у третьих — золотистая. Мы все красивые и здоровые, и вполне приспособленные, и энергичные, и преуспевающие в своем деле. Наши профессии и уровень наших успехов планируются заранее, еще в Предшкольном доме, но иногда встречаются случаи генетического брака. Вот я, например. Меня обучили профессии археолога, поскольку учителя заметили, что я всегда не любила людей. Люди нагоняли на меня тоску. Все они похожи на меня внешне, и все чужды мне внутренне. Если все везде одинаковое, то где твой дом? Но теперь я увидела эту негигиеничную, недостаточно отапливаемую комнату. Теперь я увидела собор не в руинах. Теперь я встретила живого человека, он ниже меня ростом, у него плохие зубы и вспыльчивый характер. Теперь я дома, я там, где могу быть собой, и я больше не одинока.

— Одинока, — мягко повторил Ленуар, обращаясь к Барри. — Одиночество, так? Одиночество и есть то самое заклятье, одиночество сильнее, чем… На самом деле все это не так уж противно природе вещей.

Из-за дверей выглянула Бота, ее лицо, обрамленное черными волосами, залилось краской. Она застенчиво улыбнулась и на латыни вежливо пожелала новенькой доброго утра.

— Кеслк не знает латыни, — с чувством глубокого удовлетворения сказал Ленуар. — Придется немного научить Боту французскому. Ведь французский — это язык любви, не так ли? Знаете что, нам надо выйти на улицу и купить хлеба, я голоден.

Пока Ленуар надевал свою побитую молью черную мантию, серебряная туника Кеслк исчезла под удобным своей универсальностью плащом. Барри задумчиво скреб блошиный укус на шее, Бота успела причесаться. Все вместе они отправились купить себе что-нибудь на завтрак. Впереди, разговаривая по-французски, шли алхимик и специалист по межзвездной археологии, за ними, говоря на латыни и держась за руки, следовали профессор из Индианы и галльская рабыня. Узкие, заполненные народом улицы были залиты солнцем. Над ними возвышались квадратные башни собора Нотр-Дам. Рядом тускло блестела Сена. В Париже был апрель, и на берегах реки цвели каштаны.

??

Александр Белаш

Гаргульи

— Мы разоримся на питбулях, — заявила жена, подводя баланс. — Спрос падает. Сейчас в моде мастино-наполитано, фила-бразилейро, ну и все, что пострашней. Отец, надо срочно менять породу!

— Кого им надо — чертей, что ли? — Я хмуро оглядел питбулят. — Куда уж страшней? Не псы — акулы!

Собаки кормили нас уже четвертый год, с тех пор как сдох мой институт и закрыли проектное бюро жены. Палочкой-выручалочкой оказался не кто-то из родни или друзей, а братство собачников, среди которого жена выгуливала нашу Феньку — помесь обрезка пожарной кишки с половой щеткой. Вооружась добрым советом и русским «авось», мы продали машину и мебель, а деньги вложили в собак. Что было! Чумка, прививки, бессонные ночи, скандалы… но понемногу дело наладилось; мы вновь обставили квартиру, прибарахлились и вкатили в гараж немного потрепанный «вольво».