Чтение онлайн

Ему не спалось, и, подчиняясь таинству этого взгляда, он покинул нагретую кровать, натянул брюки, снял с гвоздика связку ключей и поднялся наверх. Пыльные лампы осветили чердак. В дальней камере, где так давно никого не было, все оставалось без изменений, даже пыли не прибавилось, хотя ее никто не стирал мокрой тряпкой.

Удивляясь самому себя, он начал искать тот самый портрет с треснувшей рамкой. Переложил пачки журналов, сдвинул патефон и вихляющий единственным колесом велосипед, заглянул в ящик трюмо, где, как встарь, валялись пустые аптечные пузырьки. Фотографии не было. Он отодвинул трюмо, переставил прислоненный к стене драный пружинный матрац. Остановился, в недоумении потер ладонью лоб. Портрета не было и здесь, но уже не это заботило его. Его поразило иное. Он вдруг сообразил, что не видит запертой двери, которая должна выходить сюда.

Он потряс головой, выглянул на площадку, убедился, что с той стороны дверь есть, снова прошел на чердак, где никакой двери не было. Может быть, здесь она просто заложена кирпичом? Нет, вся стена одинаково старая — никаких следов новой кладки.

Он вернулся на площадку и с робостью приблизился к запертой двери. Связка ключей оттягивала руку. Приложил ладонь к замочной скважине. Через узкое отверстие тянуло сквозняком. Он выбрал ключ, тот, которым не пользовался никогда в жизни, зажал его в кулаке, понимая, что так и не осмелится вставить его в скважину. Замер, прислушиваясь. По ту сторону двери что-то было. А быть может, не что-то, а кто-то. Слишком уж тихо было там. Такой тишины не бывает, где ничего нет. Безусловная, ждущая, недобрая тишина.

Он подумал, как хорошо спать, не зная ни о чем. Теперь та, прежняя, жизнь не вернется. Он не сможет забыть о сквознячке в замочной скважине. А оно, ждущее там, будет знать, что он помнит о нем.

Неужели ему придется отворить эту дверь? Вон она какая: тяжелая, обитая кровельным железом, крашенная коричневой половой краской. Знал бы, чем дело закончится, ни за что не пошел бы искать старую фотографию. И зачем она ему понадобилась? Или хотя бы топор захватил — все уверенней чувствовал бы себя.

Ведь недаром когда-то исчезла тогда проклятая фотография, уползла в щель под запертой дверью и ожидает теперь с той стороны, улыбаясь неведомо чему. Или это мама, пытаясь оградить его от беды, уничтожила опасный портрет? Теперь можно думать что угодно, беды все равно не миновать…

Он шевельнулся, собираясь пойти за топором, но не сдвинулся с места, осознав, что стоит ему отойти, и оно отворит дверь своим ключом или вовсе просочится через скважину. Он остался стоять возле запертой двери, прислушиваясь к тишине, неизменной во все эти годы.

Внизу приглушенным домашним звуком пробили часы. Пора просыпаться, застилать постель, готовить завтрак, мыть посуду… а он стоял, слушал безмолвие и ждал.

??

??

Петр Лебедев

Переселите вашу душу

Буров, мой сослуживец, вертлявый толстячок, имевший пренеприятную манеру закладывать руку за отворот пиджака, был убежден в своей гениальности — в том, что обладает талантами, которые до сих пор не оценили, не дали им проявиться, изматывая его второстепенной работой.

Он старался дать жизнь своим многочисленным идейкам, но над ним, увы, только потешались. Всякий раз, когда во время перерыва он излагал очередной грандиозный план и в ответ снова слышались смешки, он обижался и клялся больше не связываться с такими неблагодарными коллегами.

Хотя я относился к нему снисходительно, жалел его за столь несчастный характер, он и меня раздражал своим самомнением, а также тем, что злоупотреблял моим терпением и убеждал помогать ему, так сказать, на общественных началах. То просил сделать какие-то расчеты, то написать заявки или договориться с некой нужной ему организацией. Отказаться было совершенно невозможно. Буров оставался настолько переполнен оптимизмом и наивной верой в себя и так униженно просил о помощи, что было жалко его разочаровывать. В глубине души он полагал, что другие просто не вправе не сочувствовать ему.

— Если вы мне не поможете, я ничего не успею, — говорил он мне. — Фронт работ очень широк, и я нуждаюсь в, так сказать, ординарцах, которые заменяли бы меня на тех участках, которые менее других требуют моего непосредственного присутствия…

Это низведение до роли Санчо Пансы при столь сомнительном Дон Кихоте стало последней каплей даже для меня. Помнится, услышав такое, я воскликнул:

— По какому праву вы постоянно рассчитываете на мою помощь в ваших нелепых прожектах? Да у вас просто мания величия!

— По праву гения, мой друг, — ответил Буров примирительным тоном, похлопав меня по плечу. — Да-да, по праву одинокого и непризнанного универсального гения. Случалось и мне ошибаться, но ведь даже Эйнштейн…

— Ну, знаете ли, Буров! — развел я руками. — Есть же пределы всякому чудачеству. Будьте же благоразумны.

— Напрасно вы возмущаетесь, — спокойно отреагировал тот. — Будущий биограф отметил бы ваши заслуги перед благодарным человечеством и осудил всю эту толпу чванливых посредственностей, которым нет дела до великих начинаний. Так было во все времена: Колумб, Леонардо да Винчи, Михайло Ломоносов… и я, Буров.

— Вот что я вам скажу! — прервал я его. — Вам больше нечего рассчитывать на мою помощь! Ваше несносное самомнение разрушило все добрые чувства, которые я имел несчастье к вам испытывать до сих пор.

После этих слов я покинул Бурова, ошарашенного столь несвойственной мне резкостью. Я терзался в глубине души, но понимал, что иначе поступить было нельзя. Этот человек, почувствовав в ком-либо слабину и уступчивость, желание выслушать его с сочувствием, затем присасывался как пиявка. И я дал себе слово больше не играть роль рабочей лошадки в упряжке этого несносного и бесцеремонного человека.

Когда через несколько дней Буров снова подошел ко мне и на его лице возникло обычное заискивающее выражение, я устремил на него самый суровый и непреклонный взгляд, на который только был способен.

— Нет-нет! — замахал руками Буров, испугавшись, что я не стану его слушать. — Я не собираюсь ни о чем просить вас. Как говорил великий Ньютон, если бы я ожидал, что кто-нибудь мне поможет, я никогда не совершил бы ничего.

— Вы делаете успехи, — сказал я ему все еще недоверчиво. — Что же вы хотите?