Чтение онлайн

??

Автобус тормознул на перекрестке. Водитель, скорее всего со скуки, включил запись. Вкрадчивый голос сквозь шипение и треск принялся увещевать: «Не забывайте оплачивать свой проезд и сохраняйте билет до конца… Безбилетным считается пассажир, не оплативший проезд до следующей…» Мои молодые попутчики встретили эту маленькую речь взрывом смеха и едких замечаний. Автобус тронулся. А я вспомнил, как проявился в последний раз.

Тогда я очнулся в салоне троллейбуса и еще не совсем пришел в себя, как неожиданно над головой вот так же зашипело: «Следующая остановка — метро Щелковская, автовокзал, конечная». Меня вынесло наружу монолитом разгоряченных тел, и уже без какого-либо интереса, скорее по привычке, я купил газету. Двадцать третье мая. Нормально! Традиция…

Этот сегодняшний автобус мне надоел. Хватит, до конца моего вечного восьмого марта остается совсем немного.

Я поднялся и прошел в конец салона. Наконец остановка — двери с треском распахнулись. Прогрохотав по ступеням толстенными подошвами своих «гриндеров», я соскочил на снег, а перед тем чуть не столкнулся в дверях с быковатым типом в модной кожанке с мехом. На остановке пусто, только какая-то одинокая фигурка прячется на лавке в самой глубине. Может, бомж — отсюда, почти в темноте, не разглядишь. Да и Бог с ним.

Но что-то удержало меня. Впрочем, не «что-то», а этот скорчившийся человечек на лавке. Сделав вид, что хочу прочесть объявление, косо прилепленное на стойку остановки, я подобрался поближе.

Бог мой, девушка! Голова опущена, длинные волосы падают на лицо, не по сезону тоненькое пальтишко… Она обхватила руками плечи, которые то и дело вздрагивают. От холода? Да нет, кажется, она плачет.

Теперь я уже не мог просто так уйти, хотя настроение у меня было — ну в самый раз для петли.

— Разве можно плакать в такой день? Сегодня же твой праздник!

Она подняла на меня глаза. Несмотря на скудное освещение, я поразился, какие они у нее необычные. Глубокие, темные, словно (да будь проклята моя тяга к плоским цитатам!) два бездонных омута. И в уголках — прозрачные слезинки.

Что-то она прошептала, я толком не расслышал. Кажется: «Тебе бы так!» Эх, усмехнулся я про себя, знала бы ты… И присел перед ней на корточки:

— Слушай, не бойся. Я не маньяк и не искатель острых ощущений. Просто увидел человека, которому плохо, и решил помочь. Если я не ко времени или ты сейчас никого не хочешь видеть — скажи, я исчезну. Тем более что мне это… уже совсем просто. Но, по-моему, тебе нужно что-то сказать. Разве нет?

Она долго молчала, и мне показалось, что это означает одно: проваливай! Ладно. Но стоило мне пошевелиться, как возник тихий голос:

— Погоди.

И снова молчание. Чтобы хоть чем-то заполнить паузу, я спросил:

— Тебя как зовут-то?

— Мария.

— Красивое имя.

Ну полный идиот! Еще бы сказал — редкое. Что делать: видно, язык у меня подвешен не так, как надо.

— А сокращенно как? Мэри?

— Нет, — всхлипнула она, опять ошеломив меня глубиной взгляда, — Маша.

— А я — Джо.

Маша, Маша! Она даже плакать перестала. Подняла на меня покрасневшие глаза, удивленно переспросила:

— Джо?

— Ну, так меня зовут друзья. Я привык.

— A-а, ладно…

Не объяснять же ей в самом деле, что мои родители нарекли меня Иосифом. В детстве еще ничего было — Еська или Иська, никаких ассоциаций, а вот в школе, да и в учебке кроме как Сталиным и не звали. В крайнем случае — дядей Джо.

И тут Маша улыбнулась. Еле приметно, уголками губ. Никогда не думал, что лишь упоминание моего имени способно высушить чьи-то слезы.

Странно. Вот сейчас, когда в полутьме возникла ее еле приметная улыбка, мне показалось, что я где-то уже видел лицо этой девушки. Нет, определенно!

А потом она коротко рассмеялась. И тут же смутилась:

— Не обращай внимания, э… Джо. У меня, наверно, истерика — то плачу, то смеюсь. Просто вдруг вспомнила анекдот. Помнишь, про неуловимого Джо?

Я улыбнулся. Конечно! «По прерии скакал неуловимый ковбой Джо. Неуловимый — не потому, что неуловимый, а потому, что никому не нужный».

Стало легче. Мало-помалу мы разговорились. Точнее, говорила она, а я больше молчал, изредка кивая, в основном невпопад, потому что ее глаза прямо-таки гипнотизировали меня.

Оказалось, Маша была художницей. Поначалу, как и обычно, рисовала только для себя, потом пару раз участвовала в выставках молодых талантов. Ее приметили, потихоньку пошли заказы на промышленный дизайн, а иногда какой-нибудь нувориш заказывал портретик любимой собачки. Жить было на что. Только не с кем. Родители умерли, еще когда Маша училась в Строгановке, а старшая сестра вышла замуж и теперь навещала изредка.

В общем, одна. Богемная тусовка богата на случайные связи, искать в ней что-то большее бесполезно, по себе знаю. Но Маша верила. Вот вроде бы нашелся тот самый, настоящий, на кого можно положиться в любой момент, и вдруг — всё прахом. И наверное, как она считала, по ее вине: из-за устаревших взглядов и всяческих неистребимых комплексов.

Последний такой случай — именно сегодня: тот самый быкообразный тип, с которым я столкнулся в дверях автобуса. Он покатал Машу на своей машине, сводил в дешевый полуподвальный ресторанчик, после чего решил, что на пару часов в постели заработал. Оставил машину на стоянке (поскольку выпил, а гаишники в праздники всегда лютуют) и довез Машу на автобусе до дома. Стал напрашиваться в гости и даже не скрывал для чего. Получив отказ («Нет, не сегодня, нам надо получше узнать друг друга»), бык вскипел и, обозвав Машу фригидной сукой, бросил ее одну на этой остановке…

Мы проговорили уже больше часа. И тут до меня дошло:

— Ты замерзла?

— Очень, — честно призналась она. И затем удивленно добавила: — Но пока ты не спросил, я этого и не замечала.

— Давай я тебя провожу.

— Да мне недалеко.

— Не спорь. Дрожишь вся. Вот что, — я снял куртку, накинул Маше на плечи, — пойдем!

??

Подъезд оказался на удивление чистым. Только на двери лифта кто-то старательно вывел черным маркером: «Offspring». Надпись была с ошибкой.

Маша протянула мне куртку, зябко поежилась:

— Спасибо, Джо.

— Не за что.

Надо было, конечно, напроситься в гости на чашечку кофе, скрасить этот вечер ей, да и себе тоже, если быть честным, но… Я молчал.

— Ну… — Похоже, она тоже не знала, что говорить. — Пока.

— Пока, — ответил я грустно.

Маша как-то неуверенно кивнула, повернулась, и каблуки ее изящных лакированных сапожек застучали по ступеням. Я не мог оторвать взгляда от ее стройных ног и машинально считал ступени: раз, два, три… Всего их оказалась семь. Поднявшись на лестничную площадку, Маша зазвенела ключами. Оказывается она жила на первом этаже.