Чтение онлайн

Я вернулась к Семёну. Он сидел, прислонившись затылком к камню, и его аура,которую я всё-таки смогла разглядеть сквозь «шум», была изможденной.Оранжевый свет творца сменился тревожным, пульсирующим синим.

— Сёма, — я села рядом, чувствуя, как от него исходит едва уловимый запах озона,какой бывает перед грозой. — Поговори со мной. Ты ведь взрослый мужчина. Сколькотебе было, когда ты сюда попал? Двадцать?

— Двадцать один, мам. Через неделю после аварии исполнилось, — он открыл глаза.Теперь они не светились, но в них была такая глубина, что мне стало не по себе.Мы были ровесниками по телам. Я — двадцатипятилетняя маркиза, он —двадцатипятилетний «пророк».

Этот диссонанс резал без ножа. Я хотела прижать его к себе, погладить по голове,как маленького, но передо мной сидел человек, который прошел через ад водиночку. Пять лет он выживал, строя фильтры и чертя схемы, пока яглотала таблетки в палате.

— Прости нас, — прошептала я. — Прости, что мы не нашли тебя раньше.

— Вы не могли, — он слабо улыбнулся. — Я был «артефактом». Малахия прятал меня всамых глубоких подвалах. Он знал, что я из другого мира. Он нашел в архивахзаписи трехсотлетней давности о таком же, как мы. Тот человек называл себя«инженером» и пытался построить железную птицу. Его сожгли, но чертежиостались. Малахия хотел, чтобы я закончил его работу.

— Железную птицу? — Генри подошел к нам, присаживаясь рядом. — Самолет? В этомсредневековом дурдоме?

— Планер, пап. Просто планер. Но Малахии нужны были бомбардировщики.

Семён посмотрел на свои забинтованные руки. — Нам нельзя в Штальград. И в землид’Орсе тоже. Доминик пойдет по следу металла. Он вызовет «Охотников Ока». Этоспециальный отряд, у них доспехи из кости и дерева — они знают, как бороться стакими, как я. Нам нужно в Столицу.

— В Столицу? — Генри поднял бровь. — Там же самое гнездо инквизиции.

— Там Король Эдуард, — Семён выпрямился. — Папа, ты лечил его. Он обязан тебежизнью. В Столице мы сможем затеряться в толпе, а Король — единственный, ктоможет дать нам официальную протекцию против Ордена. К тому же… — он запнулся. —В королевской библиотеке есть вторая часть тех записей. О Воронке. Я должензнать, можно ли её вызвать снова.

Я увидела, как напрягся Генри. Тема возвращения домой была для нас самойболезненной. — Ты хочешь вернуться? — тихо спросила я.

Семён посмотрел на меня, потом на отца. Его взгляд стал бесконечно старым. — Тамосталась наша жизнь, мам. Настоящая. Где медицина не считается грехом, а инженер— это профессия, а не повод для канонизации. Но главное… я чувствую, что Воронкане закрылась. Она застряла где-то между мирами. И если она схлопнетсяокончательно, оба мира пострадают. Мы — как инородные тела ворганизме Эдельгарда. Мы вызываем воспаление.

Генри, как хирург, оценил метафору. Он кивнул, и я увидела, как в его глазахснова зажегся тот самый огонь исследователя.

— Значит, Столица, — Генри встал, протягивая руку сначала сыну, потом мне. —Реанимация этого мира отменяется. Переходим к радикальной хирургии.

Мы вышли из грота. Рассвет уже начал окрашивать небо в нежно-розовый цвет,стирая следы ночного кошмара. Снег здесь, ниже в долине, уже начал таять,превращаясь в грязные ручьи.

Я смотрела на свою семью. Мы были странной группой: барон-хирург сокровавленными руками, маркиза-ведьма с мудрыми глазами и их сын —живой магнит, чувствующий пульс земли. За нами плелся старый маркиз-паразит,который был нашим единственным легальным щитом.

— Едем, — сказала я, занимая свое место в карете.

Ганс хлестнул коней. Тяжелая махина тронулась с места, унося нас прочь от Серыхгор. Впереди была Столица, полная интриг и опасности. Но теперь мне не былострашно.

Потому что аритмия прошла. Наше общее сердце билось ровно, настраиваясь на ритмпредстоящей битвы.

– ---------------------------------------------------------------------------------------

В середине дня, когда мы проезжали через густой лес, Семён внезапновскрикнул и схватился за голову. «Остановитесь! — закричал он. — Прямо поднами… огромное скопление металла! Древнее! И оно… оно живое! Оно зовет меня!».Генри выскочил из кареты, но земля под колесами внезапно начала проседать,увлекая нас в очередную ловушку прошлого, скрытую под корнями старых дубов.

Глава 27

Лес задыхался под тяжестью сырого тумана. Здесь, в низине, снег уже не лежалровным слоем, а превратился в серую, чавкающую кашу, перемешанную с гнилойхвоей и обломками веток. Мы только что выбрались из того странного оврага, гдеземля едва не поглотила нашу карету, и теперь замерли в густых заросляхорешника, прислушиваясь к каждому шороху.

Семён сидел на поваленном стволе ели, обхватив плечи руками. Его бил озноб, ноне от холода — я видела, как вокруг его пальцев, обмотанных грязнымитряпицами, воздух едва заметно вибрирует, словно над раскаленнымасфальтом. Мутация, запущенная отцовским аконитом и монастырской нефтью,продолжала перекраивать его тело.

Генри и Ганс возились с каретой в паре десятков метров от нас. Нужно былопроверить оси после того, как мы едва не ухнули в подземную пустоту,заполненную, по словам Семёна, «живым металлом». Маркиз Филипп сиделвнутри, запершись на все задвижки; после взрыва в монастыре он впал всостояние восторженного оцепенения, перемежающегося приступами старческогомаразма.

— Сёма, — я подошла к сыну, стараясь ступать как можно тише.

Он поднял голову. В его глазах, ставших пронзительно-карими, как у меня,плескалась такая бездна усталости, что у меня перехватило дыхание. Емубыло двадцать пять. Мы были одного возраста. Этот биологический парадокс мешалмне просто обнять его. Я чувствовала себя самозванкой, занявшей место егоматери.

— Я в порядке, мама, — его голос был сухим, как треск ломающейся кости. —Просто… этот металл внизу. Он всё еще там. Огромная конструкция, похожаяна обшивку корабля. Она резонирует с моими костями. Мне кажется, я слышу, кактечет ток по проводам, которых здесь не должно быть.

Я присела рядом с ним на корточки, прямо в грязь. — Посмотри на меня. Не намаркизу. На меня.

Семён перевел взгляд. Я видела его сомнение. Пять лет он жил один. Пять лет онсоздавал себе броню из формул и расчетов, чтобы не сойти с ума. Для него ябыла лишь красивым призраком, надевшим маску из его воспоминаний.

Я медленно, очень осторожно протянула руку. Мои пальцы коснулись его волос —жестких, пахнущих копотью и горным ветром. Я начала гладить его по голове —не сверху вниз, как делают обычно, а особым образом: слегка перебирая пряди усамого основания шеи, а затем мягко нажимая подушечками пальцев на точки заушами.

Это была наша «секретная реанимация». Когда он был маленьким и разбивал коленки,когда он провалил свой первый зачет, когда у него случилась первая несчастнаялюбовь — я всегда делала именно так. Три коротких движения, одно длинное.Ритм, который я, как парапсихолог, разработала для него, чтобы гасить выброскортизола.

Семён замер. Его дыхание остановилось на вдохе. Я видела, как его аура —колючая, синяя, электрическая — внезапно дрогнула и начала менять цвет нанежно-изумрудный.

Его плечи опустились. Напряжение, державшее его пять лет, лопнуло.

— Мама… — выдохнул он, и в этом слове было столько детской, неприкрытой боли,что у меня перед глазами всё поплыло.

Он уткнулся лбом в моё плечо. Я чувствовала, как его тело содрогается отбеззвучных рыданий. Он не мог позволить себе плакать вслух — враги былислишком близко, а за спиной стояли суровые мужчины, для которых «Пророк» долженбыл оставаться сильным. Но здесь, под прикрытием орешника, он снова был моиммальчиком.