Чтение онлайн

— Пять лет, — прошептал я, и мой голос, огрубевший от долгого молчания,показался мне чужим. — Пять лет в этом холодильнике.

Я закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти лицо матери. Раньше оно было ярким,теплым, пахнущим домом и какими-то цветами. Теперь оно стиралось,превращаясь в плоскую картинку, как на старой иконе. Отец… Его япомнил лучше. Его голос, суровый и точный: «Семён, если берешься за дело —делай его до конца. Либо ты профессионал, либо ты балласт».

— Я не балласт, пап, — я провел рукой по шероховатому камню. — Я построил имводопровод. Я научил их варить мыло. Я даже пытался объяснить им, что такоеэлектричество, но они чуть не сожгли меня за это, решив, что я призываю молниисатаны.

Теперь я был осторожнее. Я выдавал свои знания по капле, называя их«откровениями». Это была сделка с дьяволом в рясе.

Дверь заскрипела — этот звук я ненавидел больше всего. В келью вошел аббатМалахия. Высокий, сухой, с лицом, напоминающим залежалый чернослив, иглазами, в которых никогда не отражался свет свечи. Он был из тех людей,что верят в Бога только как в карающий меч.

— Блаженный Томас, — его голос был патокой, под которой скрывался яд. — Братьяснова благодарят тебя за чистоту воды. Но ты обещал нам больше. Ты говорил о«небесном огне», который может лететь на сотни шагов и выжигать врагов веры.

Я внутренне поморщился. Они хотели порох. Или напалм. Они хотели убиватьэффективнее во имя своего Луки.

— Молитва требует терпения, аббат, — я не встал с колен, продолжая смотреть настену. — Знание приходит в тишине. Огонь — это гнев, а я ищу путь к миру.

— Мир наступит, когда еретики падут, — Малахия подошел ближе, и от него пахнулоладаном и кислым вином. — Сегодня к нашим воротам прибывает отряд. Маркизд’Орсе со своей свитой. И с ними — лекарь, которого называютБароном-Мясником.

Я замер. Мой грифель хрустнул и сломался. «Лекарь. Барон-Мясник».

— Говорят, он вскрывает живых людей, — продолжал аббат, и в его голосепослышалось брезгливое любопытство. — Но Орден Чистоты уже пометил их.Они несут заразу. «Дыхание Ворона» идет по их следу. Мы не впустим их вмонастырь, Томас. Они останутся в карантинных пещерах, у подножия.

— Если они больны, им нужна помощь, — я медленно поднялся.

Колени хрустнули. В мои двадцать пять я чувствовал себя стариком. Этот мирвысасывал из меня юность, заменяя её цинизмом и усталостью. Пять летодиночества в окружении фанатиков — лучшая школа для того, чтобы перестатьверить в человечество.

— Помощь? — Малахия усмехнулся. — Им поможет молитва. А ты… ты останешься здесь.Я слышал, у этого маркиза молодая жена. Говорят, она ведьма. Она околдоваластарика и этого лекаря. Орден хочет проверить её на очищающем костре, кактолько лихорадка заберет её силы.

В этот момент что-то произошло.

Воздух в келье внезапно стал густым и горячим. Мой дар — та самая странная связьс «другой стороной», которую монахи принимали за святость, — вдруг взорвалсямиллионом искр.

Я схватился за край стола, чтобы не упасть. Это не был холод монастыря. Это былотепло. Знакомое, забытое, невыносимо родное тепло. Словно кто-то невидимыйкоснулся моего плеча, и по телу пробежал ток.

«Семён…»

Голос не был звуком. Это был импульс прямо в кору головного мозга. Мамин голос.Но не тот, слабый и испуганный, который я слышал в момент аварии. Этот голосбыл сильным, властным и полным… любви.

— Томас? Что с тобой? — Малахия подозрительно прищурился, протягивая руку кмоему плечу.

Я отшатнулся. — Свет… слишком яркий свет, — соврал я, зажмуриваясь. — Видение,аббат.

— И что ты видишь? — старик подался вперед, жадно ловя каждое слово.

Я почувствовал, как по лицу ползет странная, почти безумная улыбка. Они здесь. Яне знал как. Я не знал, в каких они телах. Но я знал одно: хирург и парапсихологдобрались до этого забытого богом ущелья. Они пришли за мной.

— Я вижу… возмездие, — прошептал я, глядя в пустые глаза аббата. — Я вижу, каксталь встречается с верой. И я вижу, что ваши стены скоро станут слишкомтесными, Малахия.

— Ты бредишь, — аббат нахмурился и сделал знак стражникам у двери. — Закройтеего. И не давайте еды до вечера. Пусть его дух очистится через голод.

Засов лязгнул, отсекая меня от мира. Но мне было плевать.

Я подошел к окну и прижался лбом к ледяной решетке. Там, далеко внизу, у краяущелья, я видел огни факелов. Крошечные, дрожащие огоньки, пробивающиесясквозь туман и лихорадку.

Я знал, что один из этих огней — папа. Со своим скальпелем и своим невыносимымупрямством. А второй — мама. Которая видит меня даже сквозь эти метры камня.

— Я здесь, — прошептал я в темноту. — Я ждал вас пять лет. Пожалуйста…поторопитесь. Потому что лед здесь действительно начинает трескаться.

Я сел на пол и начал чертить на пыльных досках не схему мельницы. Я началчертить план монастыря. Выходы, входы, посты охраны.

Блаженный Томас умер в эту секунду. В келье снова был Семён — сын своего отца.Профессионал. И я собирался устроить этим монахам такое «откровение», которогоони не забудут до конца своих дней.

Где-то внизу, в карантинных пещерах, Каталина внезапно остановилась и прижаларуку к сердцу. Она услышала.

– --------------------------------------------------------------------------------------------------------

Томас замечает, что под его дверью разливается тонкая струйка воды. Ноэто не его фильтрованная вода. Она черная и пахнет нефтью. Монахи начали своиопыты с «греческим огнем», не дожидаясь его помощи. Если он не выберетсязавтра, монастырь может взлететь на воздух вместе со всеми узниками.

Глава 22

Пещеры пахли сырой землей, страхом и дегтем. Здесь, у самого подножия скалы, накоторой высился монастырь Святого Луки, время словно замерзло, превратившись влипкий, холодный конденсат, стекающий по стенам. Нас заперли в карантинныхгротах — каменных мешках, отгороженных от мира коваными решетками ифакелами караульных.

Орден Чистоты не делал различий между баронами и конюхами. Для них мы все были«меченными вороном».

Я сидела на расстеленном плаще, привалившись спиной к неровному выступу скалы.Каждое движение давалось с трудом — мой дар гудел, как потревоженный улей.После той ночной вспышки, когда я почувствовала Семёна, внутри меня открылсяканал, который я не могла закрыть. Я слышала его. Не слова, а ритм его мыслей —четкий, математический, лихорадочно-быстрый. Он был там, наверху. Совсем рядом.И в то же время — бесконечно далеко.

— Выпей, Клара. Это настойка хины. Горькая, как совесть инквизитора, но онаудержит твою температуру, — Генри опустился рядом на корточки.

Он выглядел пугающе. Его рубашка была заляпана дегтем и кровью — он только чтозакончил обход раненых и больных солдат в соседнем гроте. Сэр Ульрих умер часназад, и Генри лично выносил тело к провалу, который монахи использовали какморг. Его лицо осунулось, в глазах застыла холодная решимость хирурга,который идет на безнадежную операцию.

— Как Бертран? — я сделала глоток из фляги, поморщившись от горечи.