Чтение онлайн

В английской культуре практики коллекционирования приобрели особое значение. Как писала Барбара Бенедикт, деятельность Лондонского королевского общества способствовала тому, что начиная с последней трети XVII в. «собирание объектов иной культуры и природы и их упорядочивание ради зрительского анализа и удовольствия превращается в своеобразный общебританский проект. Соответственно, их созерцание становилось актом приобщения к британской идентичности» 277 . Именно в рамках деятельности Лондонского королевского общества и благодаря ему освоение нового мира через путешествия начинает четко ассоциироваться с собиранием частных, а затем и музейных коллекций, вследствие чего, по словам исследовательницы, постепенно формируется особая культура любопытства, которая рассматривается как часть национальной культуры, а посещение музеев – воображаемым актом собирания мира, осваиваемого британцами. Бенедикт ведет речь о процессах, которые только начинают оформляться в последней трети XVII в. и становятся значимыми в контексте формирования национального дискурса в начале следующего столетия и собственно культуры музеев.

Благодаря схождению всех этих пространственных, социальных и интеллектуальных аспектов возникало специфическое метафорическое поле, связанное с коллекциями и кабинетами редкостей, – в качестве такового мог быть представлен как окружающий мир, наполненный всевозможными интересными диковинками, так и особым образом устроенное знание о нем. Причем, как прекрасно продемонстрировал Артур МакГрегор в своем исследовании практик коллекционирования раннего Нового времени, на протяжении XVII столетия имела место трансформация отношения к подобным коллекциям и связанной с ними системе знаний, когда от риторики удивления от разнообразия, необычности и великолепия природных и культурных объектов происходит постепенный переход к подчеркиванию обнаруживаемого в них порядка и системности, которые начинают определять познавательную ценность коллекций 278 . В своей докторской диссертации, также посвященной этой трансформации, Дэвид Джонс обратил внимание на то, что всевозможные экспедиции и их описания сыграли в ней ключевую роль. Великие географические открытия и расцвет культуры путешествий привели европейцев в незнакомый мир, наполненный удивительными, экзотическими, таинственными предметами и явлениями. Освоение этого мира способствовало (и даже требовало) их низведения до простых разрозненных объектов удовольствия и изучения, тем самым способствуя формированию новой культуры любопытства 279 . В свою очередь Лондонское королевское общество, поощряя и экспедиции, и коллекционирование, стремилось переключить интерес наблюдателя и, соответственно, читателя текстов о путешествиях с удивления от этого множества таинственных диковинок, на их понимание и точное и разностороннее описание, с расчленения мира на отдельные предметы – на собирание посредством коллекционирования этих предметов целостного образа мира.

В конечном счете заморские экспедиции сыграли свою роль и в формировании новой культуры путешествий по Европе, способствуя формулированию новых интересов и, соответственно, появлению новых объектов этого интереса. Это отразилось в складывавшейся традиции описаний путешествий англичан на континент, связанной в первую очередь с образовательным Большим туром (Grand Tour). На протяжении второй половины XVII – XVIII столетия происходил постепенный переход от описания восхищавших иностранца монументов, картин и скульптур к изучению и даже критике культуры посещаемых стран. Мануэла д’Аморе в своем исследовании, посвященном «открытию» путешествовавшими британцами Неаполя и Сицилии, прекрасно показывает, как стандарты изучения новых земель, задаваемые Лондонским королевским обществом, публиковавшиеся им инструкции для путешественников, и сами путешествовавшие члены общества в течение XVIII столетия сформировали новые маршруты и интересы тех, кто отправлялся в Большой тур и, в конечном счете, – образ Южной Италии 280 .

Учитывая, что интересы Лондонского королевского общества отнюдь не ограничивались изучением новых земель, рано или поздно взгляд ученого-коллекционера действительно должен был обратиться и на завораживающее, но обманчивое зрелище, какое представлял собой современный европейский город. С этой специфической оптикой взгляда на мир и культуру связано описание Парижа, сделанное известным английским virtuoso второй половины XVII в. – ученым-натуралистом и медиком, одним из членов Общества Мартином Листером. В начале 1698 г. Листер по поручению Вильгельма III сопровождал в Париж английского посла лорда Портленда 281 . На основе путевых заметок, сделанных в ходе этой поездки, он составил текст, который был опубликован уже через несколько месяцев под названием «Путешествие в Париж в 1698 году».

Это сочинение не было связано с традицией Большого тура, ориентированной преимущественно на молодых дворян, чьей задачей было соотнести сделанные в ходе путешествия наблюдения с полученными из книг знаниями. Листер довольно хорошо знал французскую культуру и несколько раз посещал Париж: когда он несколько лет изучал медицину в университете Монпелье в конце 1660-х гг. и во время визита во французскую столицу в 1681 г. Это означает, помимо прочего, что он был непосредственным свидетелем обновления города, появления в нем новых вызывающих интерес объектов. Будучи не только практикующим врачом, но и ученым, особенно известным своими работами о пауках и моллюсках, Мартин Листер переносит исследовательский интерес и на французскую столицу.

Как ученый-натуралист Листер был тесно связан и с культурой коллекционирования, поскольку природа в XVII в. изучалась, как правило, в тиши кабинетов за разглядыванием, описанием и упорядочиванием собственных и чужих находок. Он известен как один из покровителей Эшмолеанского музея, созданного в 1683 г. Элиасом Эшмолом на основе купленной им коллекции древностей Джона Традесканта. Этот интерес проявился и в его заметках о Париже, значительную часть которых занимает описание различных коллекций предметов искусства, книг, древностей и природных объектов. Его непосредственная причастность к новой культуре любопытства позволяет использовать связанные с ней метафоры для анализа его текста. Несмотря на то что сам он не использует соответствующую риторику, не только содержание текста, но и манера изложения отсылает к практикам собирания реальных и воображаемых коллекций.

«Путешествие в Париж в 1698 году» вышло с посвящением Лорду-канцлеру барону Сомерсу, незадолго до этого ставшему президентом Лондонского королевского общества 282 . Хотя опубликованный текст не являлся научным трактатом, обращение к новому главе Общества было не случайным и вполне обоснованным. Составленное Листером описание Парижа передает специфический опыт английского ученого, последователя эмпирической традиции Бэкона, выстроенной вокруг идеи превалирующей значимости собственного опыта наблюдателя в процессе получения нового знания. Несмотря на то что пребывание Листера в Париже было не очень долгим – он вернулся на родину по завершении дипломатической миссии Портленда, – его наблюдения никак нельзя назвать поверхностными. Листер встраивает свои заметки в контекст активно продвигавшейся Лондонским королевским обществом бэконианской модели познания мира, предполагавшей получение нового знания на основе опыта, а не уже существующих трактовок.

При всем этом текст был рассчитан на самую широкую аудиторию и отнюдь не претендовал на серьезное «открытие» и исследование Парижа. В «Путешествии» довольно немного отсылок к сочинениям как древних, так и новых авторов, совсем мало латыни, и в целом текст выглядит скорее интеллектуальным развлечением для широкого круга читателей, нежели попыткой серьезного, всеобъемлющего анализа. Сама манера письма фокусирует внимание на впечатлениях от Парижа, а не городе как таковом. Рожденный внутри научного дискурса текст, по сути, описывает субъективный опыт автора, как это было свойственно «обычным» описаниям путешествий, вне складывающейся исследовательской традиции. И эта субъективность сближает текст Листера с другой традицией, которая в XVIII столетии будет развиваться в первую очередь в описаниях Большого тура. Эта связь очевидно неслучайна. Розмари Суит, изучавшая описания итальянских городов в британских описаниях Большого тура, связывает переход от «ритуализированной демонстрации вкуса, приличествующего мужчинам, принадлежащим к социальной элите, к более субъективному и личному опыту», который характеризует изменения в традиции, связанной с Большим туром на протяжении XVIII столетия, в первую очередь с попытками ухватить характер и особенности различных городов 283 .

В обращении к читателю Листер дает важное объяснение, касающееся того, чем читателю может быть интересно еще одно описание «места, столь хорошо известного каждому»:

Демонстрация цивилизованности, образованности и хорошего вкуса, которая ожидалась от молодого человека, отправлявшегося в образовательное или дипломатическое путешествие, которые к середине XVII столетия и оформились в традицию Большого тура, подразумевала, что его наблюдения должны были коррелировать с существовавшими в Англии стереотипами в отношении европейских культур и мнениями признанных авторитетов. В противоположность этому ученый путешественник-исследователь, по мнению Лондонского королевского общества, в первую очередь должен был опираться на собственные наблюдения и «проверять факты, разоблачая ложь своих предшественников», как гласили изданные обществом инструкции для исследователей, отправлявшихся в научные экспедиции 285 . Что подразумевало объективную пользу личных наблюдений, а отнюдь не ценность субъективного опыта.

Две упоминаемые книги позволяют понять, от какого знания о Париже Листер стремится дистанцироваться в первую очередь. При всех отличиях обе они связаны с моделью описаний европейских стран, которая была обращена к молодым путешественникам и в рамках которой конструировался образ величественного столичного города как пространства власти.

«Состояние Франции» Джона Ивлина 286 (одного из основателей Лондонского королевского общества) было опубликовано в 1652 г. после возвращения из Парижа 287 , где он провел несколько лет при дворе изгнанного (точнее, еще не взошедшего на престол, но принятого Людовиком XIV в качестве законного монарха) Карла II. Ивлин опубликовал свое сочинение, когда в Англии продолжала существовать республика, и его восхваление французского порядка имело очевидный политический пророялистский пафос 288 . Полученные впечатления и знания были изложены Ивлином в виде основательного трактата, отражавшего структуру власти и двора, положение различных сословий, состояние наук и искусств и т. п., включая и описание преобразившейся под рукой монархов столицы французского государства. Пояснения, представленные во введении к этому сочинению, позволяют понять, что подобного рода серьезные и полезные наблюдения и должны, по его мнению, быть основной целью путешествия молодых англичан. Этой образовательной логикой, в которой имело значение не просто приобщение к достижениям культуры, но и воспитание человека, готового приносить пользу своему государству 289 , детерминировался изучающий взгляд путешественника, определяя то, на что он непременно должен был обратить внимание. В этом Ивлин выступает прямым наследником Фрэнсиса Бэкона, обозначившего в одном из своих эссе, с какими целями должны путешествовать дворяне, как им следует при этом себя вести и на что надлежит обратить внимание 290 .