HistoriCity. Городские исследования и история современности
Шрифт:
Городская архитектура также не представляет никакого особого интереса; среди крупных строений выделены только церкви, да и они описываются в чрезвычайно общих выражениях, не только без характеристики стилевых особенностей, но и вообще без каких-либо деталей:
Из церквей здесь имеются 1) так называемая новая, или городская, церковь, 2) французская реформатская, 3) немецкая реформатская, 4) университетская, а в Старом городе 5) Старогородская и католическая церкви, которые сейчас построены лишь до уровня окон. Новая, или Новогородская, церковь определенно самая красивая из всех, но имеет, как и реформатская, тот смешной недостаток, что башни еще не достроены и снабжены пока только временными кровлями, что выглядит довольно странно. Французская церковь построена просто, без украшений 368 .
368
Ibid. S. 16.
Напротив, первые же упоминания загородных локусов оказываются весьма эмоционально и эстетически нагруженными:
Но в получасе езды отсюда находится весьма внушительный холм, Радсберг, с вершины которого можно насладиться райским видом. Весьма романтическая долина к северу от горы скрывает такие уголки, каким позавидовал бы иной роскошный парк. Муж, снедаемый черными мыслями и грызущей сердце тоскою, не приходи сюда часто, если не хочешь дать своей печали новую пищу! Здесь буря страшно сотрясает сосны, они со скрипом трутся о расщелины скал, ты слышишь и видишь лишь мрачные ущелья и окутывающую их вечнозеленую печаль и не слышишь веселого пения птиц в близлежащей буковой роще 369 .
369
Ibid. S. 20.
Большая часть текста «Писем…» посвящена коммуникативным аспектам городской жизни – описанию характера местных жителей, нравов и обычаев, типовых ситуаций, в каких может оказаться приезжий юноша, и социальных отношений, в какие он может быть вовлечен. При этом Ребман постоянно балансирует между различными стилевыми регистрами: деловой тон знатока, дающего дельные практические советы, сменяется то обличительным пафосом просвещенного критика, то поучительными наставлениями моралиста. Например, представляя общие преимущества Эрлангена как места для учебы, он в пределах двух страниц переходит от описания экономических выгод к оценке имеющихся информационных и коммуникативных возможностей (прежде всего к характеристике преподавателей и образовательных учреждений), чтобы завершить намеком на закулисные обстоятельства, препятствующие росту популярности города:
Здесь хотя и не то чтобы очень дешево, но все же не так дорого, как в северной части Германии. Имея вексель в 60 каролинов 370 , студент может тут жить очень удобно, если устроится относительно экономно. Он может позволить себе всякое разрешенное удовольствие, хорошо одеваться и участвовать во всяческих обществах. Квартиры здесь хотя, что для меня удивительно, и не так хороши и дороги, как в Йене, но по сравнению с Гёттингеном вполне доступны по цене и несравненно лучше. Возможно, главное преимущество Эрлангена перед всеми прочими университетами – это питание. Я тут столуюсь в одном трактире за 1 дукат 371 в месяц и ем ежедневно: суп, говядину с гарниром, прекрасные отварные овощи с гарниром или мучное блюдо, несколько раз в неделю жареное мясо и выпечку, – все очень добротное и превосходно приготовленное. […] У Туссена Вы за 16 флоринов 372 в месяц получите обед и ужин за роскошным table d’hote, где есть возможность завести превосходные знакомства […] Прибавьте сюда еще и то, что здесь имеется двор и не столь уж малочисленное придворное общество, – возможность, которой юноши дворянского происхождения лишены в других университетах, – и Вы удивитесь, отчего Эрланген не посещают чаще. К тому же здешняя академия имеет [профессоров] Шребера, Хуфнагеля и Зайлера (чье имя наверняка известно за пределами города), а также столь разнообразные институты, что нетрудно увидеть, что должны существовать особые препятствия, не дающие Эрлангену процветать 373 .
370
Баварский каролин – золотая монета с содержанием золота 7,5 грамма, достоинство которой было в конце XVIII в. равно 11 гульденам. – Примеч. ред.
371
Дукат – золотая монета с содержанием золота 3,44 грамма. – Примеч. ред.
372
Флорин, или гульден – расхожая золотая монета, имевшая в разных государствах Европы в разные периоды различные вес и содержание золота, но в описываемое время приблизительно равная дукату. – Примеч. ред.
373
[Rebmann J. A. G.] Briefe uber Erlangen. Bd. 1. S. 24–25.
Прихотливое чередование регистров довольно последовательно проводится по всему тексту «Писем…» и отражает логику ориентации в пространстве социальных связей, которые они призваны очертить.
Обращает на себя внимание и то, что ключевую роль в облике города Ребман отводит личностям и социальным группам, тогда как институции отступают на второй план. Например, при описании различных факультетов он дает прежде всего психологические портреты профессоров, и лишь в дополнение к ним – характеристику университетских учреждений. При этом и в портретировании преподавателей панегирический тон соседствует с остросатирическими зарисовками, недвусмысленно свидетельствующими о мировоззренческих предпочтениях просвещенного рассказчика. Вот, например, яркий фрагмент из характеристики ведущего эрлангенского теолога Зайлера:
Если будете когда-либо в Эрлангене, то, если возможно, не упустите случай слышать, как сей муж произносит проповедь. Таких благочестивых жестов, глубоких воздыханий и прочего, что, на вкус Якоба Шп… 374 , принадлежит к настоящей проповеди, Вы, верно, никогда еще не видали. Прибавьте сюда еще и походку сего мужа, и то обстоятельство, которое в глазах толпы служит величайшим доказательством сердечного благочестия, а именно что постоянно видны только белки глаз, и Вы легко догадаетесь, что обыватели превозносят его до небес, а церковь его имеет наибольшее число прихожан 375 .
374
Имеется в виду Филипп Якоб Шпенер (1635–1705), один из родоначальников пиетизма, считавший, что главной задачей проповеди является не демонстрация риторического и эстетического совершенства, а эмоциональное воздействие на паству, апеллирующее к «внутреннему человеку».
375
Ibid. S. 28. К приведенному пассажу непосредственно примыкает весьма насмешливое описание организованной Зайлером городской религиозной процессии, в котором также явно прослеживается антипатия рационалистически ангажированного автора к религиозной экзальтации.
Такое, как выражается сам автор, «вольнодумное описание преподавателей всех факультетов, а затем и всех существующих здесь институтов» 376 занимает бoльшую часть третьего, четвертого, пятого и шестого писем. Пристальное внимание Ребмана к профессорам объясняется открыто высказываемым им убеждением, что именно они как публичные персоны оказывают решающее влияние на образ и репутацию университета и города: «Вообще множество институтов не всегда делает университет цветущим, но даже одно-единственное учреждение, если оно превосходно в своем роде, служит расцвету университета куда больше, нежели много менее значительных и хуже устроенных. Один человек с именем привлекает к себе больше студентов, чем многие другие, менее знаменитые» 377 .
376
[Rebmann J. A. G.] Briefe uber Erlangen. Bd. 1. S. 26.
377
Ibid. S. 57.
Однако куда больше, чем детали повседневного быта, особенности конкретных профессоров или специфика организации университетских учреждений, Ребмана занимают отношения между различными социальными группами, прежде всего – между студентами и профессорами, с одной стороны, и студентами и горожанами, с другой. При этом ключевую роль в образе города играют два мотива – социально-критический и морально-назидательный. В первом случае город предстает как пространство социальных контрастов и конфликтов, в которых молодому человеку необходимо уметь ориентироваться, а во втором – как пространство возможностей, имеющих морально амбивалентный характер, то есть как совокупность шансов и соблазнов, которые читатель должен уметь правильно оценить на основе ясных моральных суждений.
В публицистическом нарративе автор выступает в роли незаинтересованного судьи, равно критически оценивающего различные стороны конфликтов. Так, седьмое письмо, посвященное «тону общения между профессорами и студентами», наряду с характеристиками особенностей учебного расписания и организации занятий, содержит обширные пассажи, обличающие сословную дискриминацию профессорами студентов недворянского происхождения: «Ибо так как большая часть здешних студентов состоит из сыновей местных бедняков, и власть даже самого незначительного аристократа в здешней земле исключительно велика, то Вы можете легко понять, насколько Эрланген в этом отношении отличается от прочих академий, где студент-дворянин не пользуется ни малейшим преимуществом перед студентом-бюргером…» 378 Не менее критически смотрит Ребман и на отношения между студенчеством и городским населением, причем мишенью для его сатирических стрел становятся в равной мере как сами студенты, так и городская администрация, стремящаяся ограничить их права в интересах горожан:
378
Ibid. S. 59–60. В книге приводятся подробные описания ряда конкретных эпизодов такой дискриминации, цитировать которые здесь не представляется возможным ввиду их пространности.
Еще без малого шесть лет назад здешняя академия была куда более посещаемой, нежели ныне, и так называемую академическую свободу – самое смешное, что только есть на Божьей земле, – здесь можно было видеть в самой полной мере. Студент мог напиваться, шуметь, всякий маменькин сынок мог по своей прихоти оскорблять, драться, и что там еще относится к этому классу развлечений, и делать это так много и так часто, как ему было угодно. […] Столкновение, произошедшее у здешних студентов с военными, дало первый повод к ограничению, превратившему студента в самого несвободного человека на Божьей земле. Для меня незабвенны мудрые слова доброго Александра: «Я бы охотнее предпочел иметь в Эрлангене немного воспитанных студентов, чем много невоспитанных». По этой причине он издал законы, которые должны были вернуть студентов в соответствующие границы и именно поэтому должны были быть строгими. […] Тут кинулись из одной крайности в другую. Если прежде студент мог всю ночь болтаться по кабакам и своим неразумным криком тревожить сон всякого горожанина, то теперь ровно в половине одиннадцатого, а часто и раньше, без всякого предупреждения, не обращая внимания на то, не мог ли он просто на мгновение забыться, его хватали и волокли на гауптвахту или в карцер. Та же участь ждала его при одном только слове, слишком громко произнесенном на улице. […] Ему было отказано даже в невинном удовольствии, находясь у себя в комнате, затянуть вместе с несколькими добрыми друзьями застольную песню или поиграть на музыкальном инструменте 379 .
379
[Rebmann J. A. G.] Briefe uber Erlangen. Bd. 1. S. 61–63.
В восьмом письме, посвященном академическим законам и академической полиции, просвещенной критике тоже подвергаются в равной мере и чрезмерная строгость полицейских правил, и те распространенные в среде студентов и расцениваемые как угроза общественному порядку обычаи, против которых эти полицейские меры направлены (в частности, практика дуэлей) 380 .
Напротив, морально-назидательный нарратив строится как наставление старшего, обремененного жизненным опытом (имплицитный автор «Писем…» явно старше 25-летнего Ребмана), юному неискушенному новичку. При этом все коммуникативное пространство за пределами собственно университетских институций описывается как своего рода «приготовительная школа» жизни. Именно этот воспитательный интерес, наряду с интересом социологическим, побуждает Ребмана уделить большое место общественным увеселениям, которым посвящено девятое письмо:
380
См.: Ibid. S. 68–69.