Чтение онлайн

— Подчинись мне или сгинь навечно во мраке Нави! — сурово приказала Мера, наставив на нечисть раскалённый меч. Одновременно она потянулась собственной волей к чужой, которую не видела глазами, но ощущала где-то внутри нечисти, там, где могла бы прятаться ее душа. Чужая воля сопротивлялась сначала, но быстро ослабла и уступила.

— Нави… Нави… — вылетело из приоткрытого рта, как эхо из колодца. Нечисть пригнулась к земле, спрятала глаза. А Мера ликовала. Она не понимала как, но чувствовала, просто знала, что дух не ослушается ее, единожды испытав на себе силу ее воли.

— Запрещаю тебе выходить за пределы леса, — властно произнесла она, и дух вторил:

— Леса… леса…

Теперь она поняла, что делать. Сила, как и в тот раз при обращении в птицу, растеклась по телу, наполнила его. Она рвалась наружу, жаждала применения. Сердце наполнилось уверенностью и восторгом, а ещё гордостью.

Но Мера не собиралась долго наслаждаться моментом. Она закрыла глаза, чтобы лучше сосредоточиться, раскинула руки в стороны, словно хотела заключить в объятия весь мир. Потянулась волей во все стороны, как нитями прошила ею лес. Она чувствовала каждую нечисть, каждую тварь, точно так же запятнанную Навью, как и ее душа. Она приказывала им, она звала их — и те подчинялись. Тянулись к лесу те, кто бродил по посаду вокруг дворов, ползли из нор те, кто хотел затаиться, переждать вторжение нового существа, готового вот-вот стать здесь хозяином.

Медленно Мера пошла сквозь лес, навстречу нечисти. Слабые существа тут же уступали ее воле, даже не нужно было ничего говорить и лишних усилий прикладывать. Духи посильнее сопротивлялись. Они не хотели терять свободу, ведь за долгие годы привыкли делать все, что захотят.

Несколько длинноволосых девушек с давно увядшими венками на головах осторожно приблизились со стороны поселения. Зов оторвал их от игр на лугу. Мера потянулась к ним своей волей.

— Подчинитесь или сгиньте навечно!

Мавки испуганно сжались, опустили головы, опасливо косясь на горячее острие меча. Лишь одна из них упрямо вздернула подбородок, никак не желая уступать чужой силе.

— Всю жизнь… подчинялась… — скрипнула она злобно. Каждое слово давалось ей с трудом — силы уходили на то, чтобы противостоять натиску колдовства. — Отцу подчинялась… боярину… солдатам… Не желаю больше!

Мера чувствовала своим колдовским чутьем, как велика злоба мавки. Что эта злоба больше страха, и не удастся столь растревоженную душу усмирить. Тогда Мера подступила к ней, не отрывая взгляда от своевольных горящих глаз, и пронзила грудь мавки. С шипением и паром, будто попал под воду, клинок вышел из спины, а нечисть покачнулась. До последнего не отводила взгляд, пока в конце концов он не потух, затянутый вечным мраком, а призрачное тело ее не рассыпалось пеплом.

Ее смерть — окончательная — откликнулась в сердце болью. Такой, словно это ее сердце только что пронзил меч. Такой, словно это она вот-вот утонет во мраке до скончания времён, растворится, угаснет, как гаснут искры костра, чья жизнь длится не больше мгновения. И мавки заплакали, попятились испуганно от новой хозяйки. Мера жалеть их не собиралась.

— Запрещаю вам всем выходить за пределы леса и нападать на людей. Ослушаетесь — я без жалости отправлю в забвение.

Девицы лишь ниже склонили головы, прижались друг к дружке. Мера чувствовала, что их страх пока что главенствует над желанием быть свободными и над жаждой человеческих жизней, но вполне возможно, что со временем он начнет угасать. И тогда вновь придется напомнить им, вновь показать свою волю.

Ничего. Княгиня готова была хоть каждую ночь бродить по лесам, лишь бы нечисть не забирала больше людей, лишь бы на сердце не ложился груз новых смертей.

Мера оставила плачущих мавок позади. Под ногами хрустели сухие листья и ветки, сосны протяжно скрипели под ветром и изредка кричали ночные птицы. Густая тьма собралась под кронами, колючая, наполненная шепотом и опасностью. Но Меру больше не пугала эта тьма. За ее силой стоит нечто куда опаснее, куда темнее и холоднее.

— Подчинись или сгинь! — предлагала она каждой встреченной нечисти.

Лесавки, лоскотухи, ауки, нагие молчаливые духи детей игоши — все склонялись перед ней. А тех, кто не желал терять свободу, Мера без колебаний приговаривала к вечности во мраке Нави. Клинок давно уже был едва теплым, однако одного его вида, одного ощущения окончательной смерти хватало, чтобы добавить угрозе веса.

Чем дальше шла Мера, тем меньше встречала сопротивления. Чужая боль отдавалась в их душах, чужой страх, что непокорные испытали перед самым концом.

“Ты бессердечная, хозяйка”, — плакала вместе с остальными ночница, но продолжала делиться навьей силой. По-другому не могла: узы договора связывали ее волю ничуть не меньше, чем растущая власть Меры.

Вдруг из чащи донесся низкий раскатистый гул. Треск, с каким могли бы ломаться деревья. И удары, каждый из которых отдавался дрожью земли. А может, то были шаги…

Мера замерла и вгляделась во тьму сквозь сплетенные кривые ветки. Меч выставила перед собой, запоздало заметив, что холодный он совсем бесполезен. Теперь лишь одно оружие осталось у нее — колдовская сила.

Она прикрыла глаза и глубоко вдохнула запах сырости и хвои, обжигающую свежесть осени. Вдохнула сочащиеся из Нави частицы иного мира, что пробивались в Явь сквозь слабеющую ночью завесу. Она потянулась к силе, облекла ею свою волю и всю направила вперёд, к существу, которого пока ещё не видела, но чувствовала.

Трещали ветки и шаги звучали все ближе. Уже можно было видеть, как верхушки деревьев клонятся в стороны, уступая чьим-то могучим рукам.

Наконец за деревьями показался силуэт. Высокий, в три человеческих роста. Его просторная рваная накидка скрывала изрытое трещинами тело, ветвистые рога покрывали клочья мха. Острые когти оставляли на коре глубокие вмятины, а под ногами его ломались молодые деревца и колючие кусты. Он недобро сверкал огромными желтыми глазами, что походили на горящие в ночи факелы. Глядел неотрывно прямо на Меру, и Мера видела в его глазах ярость.

Нечисть подошла уже совсем близко, остановилась в нескольких шагах. Нависла над княгиней, а из неровной щели рта вырвался угрожающий рык.

Должно быть, это и есть леший. Мера чувствовала исходящую от него мощь, подкрепленную многими сотнями прожитых лет. Он был старше всех духов этого леса. Он считал себя здесь хозяином. Единственным. И другого терпеть не собирался.

— Мой лес, — проскрежетал он треском дерева, шумом листопада и карканьем ворон. — Мой. Все мое. Жертвы мои, души мои. И бывшие, и будущие.

Мера не шелохнулась. С вызовом глядела в его круглые жёлтые глаза. По телу разливалась сила, и сердце стучало быстрее в предвкушении. Страха не было, и ничего не было, а только короткий миг, в котором Мера по-настоящему жила, всем телом, всем разумом. Возможно, впервые за все пустые, слипшиеся в одно года.

— Не отнимешь, не заберёшь. Мой лес. И твоя душа моей станет.

Леший кинулся вперёд, протянул громадную лапищу размером с крышку бочки в попытке схватить. Мера наотмашь ударила мечом, только сейчас почувствовав всю его тяжесть. Ладонь пульсировала болью, мышцы с непривычки едва слушались. Железо врезалось в руку нечисти как в дерево, не причинив вреда. Бескровная рана быстро затянулась, стоило только вытащить оружие. Но страха по-прежнему не было. Он растаял где-то, растворился за ощущением силы, и теперь Мера даже подумать не могла, что следует отступить, дождаться лучшего момента. Она снова собрала волю, обрушила всю её на древнее существо, не желающее терять свободу. Однако ему все было нипочём. Он отмахнулся от чужой воли и снова взмахнул рукой. Поймал меч Меры, обхватил ладонью и дёрнул, заставив отпустить. Отбросил его с глухим звоном в сторону. Когти его потянулись к душе Меры, готовые вот-вот распороть хрупкую человеческую плоть.