Чтение онлайн

Смысл беготни по жизни в том, чтобы наследить в ней как можно меньше – в гостях нехорошо оставлять после себя лужицы.

И может быть, тот человек в футляре с его калошами был не так плох.

Но тогда спрашивается, зачем я пишу – почему мне это необходимо, графомания такая, писать и писать, ткать ритмы, типа как на гитаре бренчат подростки?

А тут вспоминается метафора Данила Евстигнеева: литература есть храп: человек дышит, это необходимо ему, но дышит он мучительно трудно, а мы слышим лишь побочный эффект этой трудности и раздражаемся либо восхищаемся этим храпом: «Эк, как он выдает», – а это и есть литература – храп, храп, и ничего больше.

Или, как сказал тот же Данил, стенка при игре в мяч – она значения не имеет, имеет значение только полёт мяча, а стенка это литература и есть, без неё мяч не отскакивает, но с ним можно играть по-другому, а со стенкой нельзя, вот и выходит, что мяч важнее.

Saturday, 21st

Люблю людей за работой. Сидит такой юнош с каменно-бухгалтерским видом и шарашит по кнопкам компьютера, а оттуда вылезает: «АААААААААААААА СКУА ТТЫ БРОСИЛА МЕНЯ БРОСИЛА ТЫ ПАЖАЛЕЕШЬ ТВАРЬ СДОЗХНИ СДОХНИЯ ТАК НЕ МОГУ ЖИТЬ НЕ ХОЧУ О ЛЁД ЛИЖЕТ ПЯТКИ МОЙ КРЕСТ КАК ТЫ ТЯЖОЛ ВЫВАЛИСЯ ЯЗЫК О КРЕСТ МОЙ УВИТЫЙ РОЗАМИ Я ВЕСЬ РАЗОРВААААААН ШИ ПАМИТЗЖ Л ГОРЛО МОЁ ЛОПАЮТСЯ ЖЫВОТ И РЁБРРА», – и лицо у него при этом остаётся каменно-непроницаемым, как у всякого работающего над увеличением процента продаж человека.

Или вот группа Dhe Fall, которую мне показывали в отвратительном «ночном клубе» (или это всё же был не ночной клуб?) – стоят немолодые насупленные люди, похожие даже немножко на немцев (такие же никакие), и равнодушно нажимают что-то на своих невзрачных гитарах, а девушка (халатик с пояском, шерстяные носки домашней вязки, томик Вяземского) сидит за каким-то столом с кнопочками и что-то подкручивает, типа чтобы электричество текло в людские квартиры или чтоб молоко равномерно смешивалось с сырыми яйцами на макаронной фабрике, вот на что это было похоже. А результат этих равнодушных нажиманий и хладнокровных подкручиваний был вот какой:

будто вам на голову упала работающая бетономешалка.

Wednesday, 26th

Немиров был бы вполне средним, умеренно талантливым поэтом – со всеми своими дольниками, неточными рифмами, аллитерациями и нет-нет да и убеждающей, как выстрел солью из ружья в задницу, метафорой. Но его рвёт – разрывает на это его пьяное «гип-гип, тра-ля-ля» и на трезвое понимание того, что несказанное важнее сказанного, потому что его, несказанного, ГОРАЗДО БОЛЬШЕ, и задача ввести его, эту бесконечность, в конечный текст – с помощью умолчаний, мата-перемата, втиснутых в плоть стиха ремарок и прозаических примечаний – эта задача овладевает им, дисциплинирует, окультуривает, остужает порыв, он снова начинает писать, но потом его опять рвёт, и он завывает, сдирая с себя клочья «поэзии» и оставаясь один на один с собой, без поэзии, без языка вырванного, без посредника: «Ы-ы-ы-ы…» – трясётся голова юродивого на паперти, и люди с сумрачным любопытством – а некоторые, наиболее впечатлительные, так и со страхом – слушают, пытаются уловить в этом мычании – и улавливают – невмещающуюся в сознание мощь того прекрасного и неделимого слова, которое, возможно, было вначале.

Thursday, 27th

Wednesday, 4th

Денис Яцутко хорошо объяснил смысл службы в армии – «хождение в народ». Отличное сравнение: армия как деревня. Сразу становится понятен онтологический смысл ненависти к армии со стороны изрядно порядочных. Армию ненавидят за то же, за что ненавидят «деревню» и «деревенщиков» – за подрыв онтологических устоев личности, за несовместимость с той картиной мира, на которой основывается её идентичность. А правильная картина мира – это когда «хорошо тусанулся». Или когда «деньги – свобода – знание». Или когда «человек за роялем, дождь за окном – одним словом, литература». А когда не литература, картина мира неправильная.

Действительно, где ещё читатель Пелевина встретится с немодным, неактуальным и грубо чувствующим «народом» в таких тошнотворных количествах? Нигде. Помнится, Лев Данилкин мечтал, чтобы грубые и неэстетичные алкоголики-соседи, а также гаишники, с которыми просвещенному Данилкину и его тонко чувствующим читателям приходится сталкиваться в быту, были изолированы в какое-нибудь гетто. Чтобы их не было. Так вот, чтобы не было «народа», надо отменить армию. Или хотя бы не призывать в неё читателей Данилкина, что в контексте рассматриваемой задачи «ведь я этого достоин» одно и то же.

Thursday, 9th

По-моему, в «некоей общей сфере идей» нет НИЧЕГО такого, что было бы непонятно моей бабушке. Все то, что существует помимо и как бы «сверх» опыта и понимания моей бабушки, есть мертвечина, высосанная из пальца, выцеженная из зуба слюна, воображаемая надстройка над данной человеку в ощущениях реальностью, и даже опровергая её, мы уже скармливаем ей свои усилия, это как яма – сколько от неё ни бери, становится только больше.

Я знаю, что многие не согласны с тем, что «философия» проверяется бабушкой, но это, знаете, от непобитости. До первой затрещины. До первого столкновения с протекающей себе за окошком мирненько, но с бронепоездами на запасных путях действительностью.

Sunday, 21st

Улицкая не любит русских людей, это неудивительно. В романе «Казус Кукоцкого» есть такой персонаж – дворницкая дочь Тома, наследующая лакомую квартиру. Асексуальна, неумна, неопрятна и душевно несимпатична. У неё нет потомства – сиречь «исторической перспективы». А у кого оно есть? Это любопытно. В конце романа, когда у ещё одной наследницы клана Кукоцких, Жени, рождается «потомство» – чьим оно оказывается? Живущего в Америке эмигранта Гольдберга, сетующего, что «Пашка не дожил». Так что это Гольдберги продолжаются, а от Кукоцких остаётся только пришедшая в мерзостное запустение квартира с медной табличкой, оккупированная вконец обыдлевшей (даже пахнет от неё неприятно) дворницкой дочкой Томой. Досадно, что в таком хорошем месте, которое могло бы составить счастье достойного человека, живёт такое нехорошее население! Ага, щас всё брошу и стану его любить…

И я это понимаю. Это вот как если гуляешь по центру Москвы когда, скажем, по Бронным улицам, и любуешься жителями, эти улицы населяющими – по праву! кто бы спорил! не мне же, голодранцу, лентяю, их населять!..А зло всё равно берёт, и расстрелов каких-нибудь всё равно хочется. А не расстрелов, так хотя бы в романе «вывести».

Tuesday, 23rd

Одна маленькая девочка жила в Бирюлёво. Когда ей было четыре года, её увезли в деревню – очень надолго, года на два. А потом привезли обратно. Живя в деревне, девочка всё время помнила, что в Москве у неё были подруги – Лена и Оля. Вернувшись, она решила их разыскать. Девочка уже не помнила лиц: два года среди коров и гусей – немалый срок. Вокруг стояли огромные 16-этажные дома с окнами. Окон было очень много. Других подруг у девочки не было. Она входила в подъезды, в нерешительности подходила к дверям, смотрела на них и молча слушала. Здесь или не здесь? Неизвестно. И она шла дальше. Ей нужно было обойти много подъездов.

Wednesday, 24th

Или вот Испания – была великой империей. Потом обгадилась по полной программе. Испанцы были хорошие солдаты и хорошие моряки. Торговцы они были плохие. Виноват в этом был, как считается, католицизм. В торговом и финансовом деле везло протестантам: голландцам, швейцарцам, англиканистым англичанам. А испанцам с их «идеалом рыцарства» страшно не везло, жутко. Они были первыми, кто начал движение Европы к мировому господству, и вот из самой богатой в мире державы, из законодателей европейских мод превратились в неумытых провинциалов, живущих где-то на задворках Европы чуть ли не Христа ради…

Однако что мы видим сейчас? В своё время испанская корона дала Нидерландам исключительное право вести свои торговые дела в Новом Свете. В результате, пока гибли испанские солдаты и тонули испанские моряки, голландцы не только поднялись из безвестности и нищеты, но и неслабо зажировали. Основали в Америке Нью-Амстердам и целую кучу «аристократических» династий, вандербильдтов всяких. Но уже сегодня США неуклонно становятся испаноговорящими (недавно американский президент был вынужден выступить с заявлением, что государственный гимн на испанском языке дублироваться не будет – ну это пока), и «васпы» ничего не могут с этим поделать. Сказки про «ассимиляцию» не действуют: латиносам в Америке даже английский учить не надо – у них всё своё – и школы, и магазины, и телевидение. Но речь не об этом.