Чтение онлайн

– Долго косточки его изучать. В другой раз. Спасибо.

– Да ты ж погоди!

Никита вынес вяленую рыбу. Завернул в лопушнный лист, присказал:

– На голодный желудок целиком проскочит.

– Какой же это лещ? Подлещик, - уточнил Кирьян.

– Лещ! А от страха сжался. Бомбят по речке-то.

Теперь и варить не надо. Без дров кипит. Бери ложку и хлебай горячее прямо из омута. Да, знать, надоело рыбное-то. Тут намедни один курятиной хотел разговеться. Между ног ее ухватил, курочку. Выкрутилась.

А чей-то глазок как на карточку его - мигом, да ночью слеповато.Никита притаенно шепнул:- Митька будто бы.

– Что ж не обогнал с горячего-то? И поглядел бы как следует, поближе, раз слеповатый ты стал.

– Тут вот говорят, мешком накрывают, чтоб особо не разглядывали. И ножиком - раз. Так бы собраться да туда, где они ходют. И самих в мешок да вон куданибудь на осину, пока не сопреет и кости не вывалются.

– Закрывайся как следует в баньке-то. А что такое, ори.

Никита отвернулся, сказал:

– Им такие не нужны. И взять нечего. Это вот как совсем придут ежели, вот тогда поорешь за хлевом.

– Потопал я, дядя Никита.

– А по кусточкам прикидывай.

– Спасибо за пескаря.

Никита остановил его.

– Это что ж такое языком ты плетешь? Пришел сосед, а я ему пескаря на зуб. Посмеялся, значит. Это ж лещ. Усох малость. Слышал сам, как усыхали. Выйдешь, а на веревке-то есть совсем усохли, одни жабры висят. Изучал я эту усушку. Ночью вышел и патрулем хожу. Чую вдруг, за ногу и взяло. Держит и кусает. Вот тут горячее и пригодилось. Насилу ушел.

– Кто же это?

– Что же, у меня еще и на пятках глаза? Этими-то глядеть не на что.

Кирьян скрылся в олешниках. Мокли купыри, как будто первый снег таял и капал, роса поблескивала наледью.

Коромыслом спускалась от жигаревского двора тропка к мосткам. Запустилась вода розоватым стрелолистом-темнела со дна... Вот сейчас распрямится на мостках Феня, поправит платок, улыбнется - зубы кувшинкой белой.

Раннее утро растепливалось в некосях с рогожистыми снопами порыжелых таволг и еще сиренево цветущей мяты. Травы иззубрились колосьями, клонились взмахами - будто атакой вставали и падали.

Никанор положил косу на куст и сел перекусить. Отрезал ломоть хлеба и кусок колбасы. Три круга такой колбасы, пахнущей баранинкой копченой, и еще каску сахара принес вчера - паек: помогал возить раненых да косьбой подкармливал госпитальных лошаденок.

Неспешливо закусил, поглядывая на косу; источилась, от пятки впадина горлом - захлебывалась травой, из последних сил резала.

"Скосить бы нам лихо, милка, а там и в ножик сгодишься. Все при деле, ботиночки починить, лозы нарезать - корзину сплести. Чего и споем, вспомним.

Согласна? И мне на вольном лугу не лень. Да камень подкатил в нашу с тобой травку. Людей погребло и помяло. Так-то лужки да пашенки достаются. Веками собирали-да неужто за лето в прах!"-отвинтил пробку баклажки - из горловинки дыхнула родница прохладой.

Солдат свернул на покос.

Никанор поднялся: "Никак, малый!.." Он! В чистых сапогах, в новой гимнастерке. На голове лихая пилотка.

Шаг быстрый, и плечи с силой, вольные.

Сели под сосною. Никанор - на распущенный побегами березовый пенек. Кирьян на ворошек теплой скошенной травы - привалился к сосне. Глянул вверх. А там зеленый свет, из капли смолистой искры искрятся. Вот погасло, пропало: видать, отошло, а что-то ждалось.

Блеснуло в другом месте. И снова отошло.

– Есть будешь?- спросил Никанор.

– Спасибо.

– Ну, посмотрел, какая война?

– Да тех, кто ее затевает, вон в хлев да под топор, и голову за волосы выбросить.

– Людей не спрашивают... Что делать? К нашим кочкам подперло.

– Гляжу, еще косой узоры выводишь.

– Лошаденкам. Самое безотказное. Дай ей травки, и повезла. Сейчас малость поутихло, а то обозам - конца не было. С матерью на дню по сто, по двести человек вывозили. Полон лес - земли не видать. Кричат, бабы воют. Смоленск пожаром. Небеса гремят. Куда деваться?

– Можно на Урал, папаня. Там тихо, и земля богатая. Вся наша. Вон ее сколько! С матерью бы. А тут разберемся - кому на меже лежать.

– Не спеши. Время тяжело. Миром разделим. По горстке возьмем - беду разнесем. Век мой на этой земле маковкой клониться. Слава богу, и дети вольные выросли, ржаным куском вскормлены, молоком из горлача вспоены, да за окном всякая зелень, а за двором - лесная ягода, и с грибов приварок. Все от земли. Диво!

Чует, как жалеют ее. За любовь и одаряет. Что ж, когда ее жгут и топчут! С какими глазами по свету идти?

– Передовые, может, здесь пройдут - полем да погребами. Если немец сюда прорвет, уходи с народом, папаня. Живы будем-стренемся на родном. Бугор-то останется. Из Сибири придем и вернем.

– Кровью зальемся, так-то хаживать.

– В хлеву страшнее. Скотинку-то как режут?

– Закури,-сказал Никанор.-Табачком на ветер.

Скошенную траву затамливало сладким паром: клевер пробуждался от росы, да венком полегшие кашки, влажные, теплые, вяли в тихом сне.

– А Феньку у железного моста видели, на песочке,- сказал Никанор хмуровато: тошно было вспоминать летошнее, блудящее и помороченное, а для сына - вон там, за лужком, где алела платком рябина, словно брела " желтом дурмане багульном, опустив голову.

Кнрьян свернул цигарку из отцовской махорки. Затрещало - мигнул пламень по бумажке. С опаской отвел подальше. Долго что-то сипело, потом треснуло, как из фитиля.

– С динамитом, что ль?

– Может, что и попало с пылью,-ответил Ннкаиор.

– Бродом сюда переходил. Вчера окунался после занятий, вроде ничего, а сегодня студено. Чего-то прежде не замечал, чтоб за одну ночь остывало сразу так, словно со льда окатило.

– Оно и в избе все лето из подпола, как от болота, тянуло. Весна поздняя. Не согрелось. Встречай зиму рано. Без хлеба вот... Что командиры-то говорят? Тронется он?

– Ему пятиться нельзя и нам. Тут самая середка - ходун.

– Беда, а лихо впереди.

– Смотри, папаня.

– С Федором повидайся. Плох наш Федор.

Поднялся Никанор. Задел косье и вдруг обернулся.

Коса сорвалась - провалилась в куст шорохом.

– Напугала,нечистая!

– Или бывает что? Пугаешься-то?

– Ты свое гляди. Свое знай. В эти дела разные не лезь. А что коса упала, так не порезала. Поезжай к Федору. И мать пока там.

– Да будто отгоняешь,- с обидой сказал Кирьян.