Чтение онлайн

Он уперся коленом в край ямы, оскользнулся. Хлынул песок из-под дернины.

Справа верста вдоль, да какая-то двойная. Горят танки, а под ними в мираже кромешный бой... Туда! Туда все бегут.

Провал словно повернулся. Деревенька рядом светло стоит. А вот и поле с блескучими косами, и темное в земле.

"Здесь!"

Хотел перепрыгнуть через темное, а оно дернулось и под ноги. Ударило.

Забородевший солдат толкнул в бок.

– Лежи. Кончилось все.

Туча желтела. А под ней красная чаша с паром, Чуть в стороне - туча или гора, а из нее столбы розовые пламенели до небес. Воздух озарялся, как окна в грозе.

Дорога с горы как слюдяная, отроги ее казались прозрачными, будто застыли костры во льдах. Все вокруг шевелилось и сползало к чаше. И она казалась прозрачной.

Рядом, из земли, вставали солдаты и шли куда-то.

Поднялся и Кирьян. Речка кровяная вливалась в чашу. Так это же Днепр поворот его в берегах, будто сразу и разливался перед горой с розовыми до небес столбами. А это Смоленск.

Было часа три ночи. На востоке, в рассвете, золоченой цепочкой блестела звезда. Кирьян знал эту пору:

отец будил на покосы, и трубил пастух, певучими раскатами разносились по лесу звуки. Мать выгоняла корову. А бывало, уходил на рыбалку. Подгонит лодку под куст. По росе туман холодит. А потом растеплит мятой. Солнечная вода льется в осоку из горлача родвикового, журчит и журчит. На той стороне плес, как в радуге: полоска реки краснеющая, зеленый берег, синие колокольчики луговые.

"Киря, перевези", - ударило по дреме. Вокруг пожары ранами. По стволам берез мелись тени, а на другой стороне, словно отражение - останавливалось и снова трогалось.

Зарево в полнеба - Смоленск. Там, в самом городе, еще с начала июля бились наши, на крутых мостовых стояли до последнего под теми розовыми, пламенеющими до небес столбами.

А стороною бугор костром - Ельня. И там шли бои:

сдерживали немцев, пытавшихся выйти в тыл отступавшим от Смоленска нашим войскам.

С севера будто бы прожекторный луч по земле - Дорогобуж.

Когда-то, мальчонкой, Кирьян ездил туда с отцом на базар. Купили поросеночка. Искупали в реке.

– А что за речка, папаня?

– Днепр, сынок...

Посреди этого угла дорога на Вязьму.

Меркла заря со стороны Москвы, все оглядывала лесок: что-то потеряла, да выше подняла лучину-осветила судьбу совсем близкую.

Откуда-то выскочил солдат и показал на шедшего рядом с Кирьяном сутулившегося капитана.

– Вот он, гад!

Какие-то люди в командирских ремнях, с пистолетами отпихнули капитана, накинули на голову мешок и повели за кусты.

– Особисты,- сказал кто-то.

Вернулись снова с мешком, высматривая кого-то.

К Кирьяну подошел один в васильковой фуражке, заскочил вперед, окинул потемчатым взглядом.

– Никак, милок Фенькин? Куда же идешь?

– А куда все?
– спросил Кирьяи.

– Давай с нами. Заразу выводить. Жалеть-то чего.

Чистые народятся. И до Митьки доберемся. Барский ублюдок. Ну, иди. Еще стренемся.

Политрука отвели. В березняке остановили. Документы посмотрели. Мешок на голову и нож в спину.

Они, один за другим, спустились в овраг - трое.

Постелили в траве мешок посконный, фляжку положили и сало, лук головками.

– Нашумелись малость,- сказал старший - Гордей Малахов - и снял васильковую фуражку. Волосы вороненые на лоб начесаны, глаза как у ворона.- Назад зайдем. А то по слухам не ветрели бы. Да забинтуемся.

Помоложе, с лейтенантскими кубиками в петлицах, улыбчивый, спросил:

– С кем это разговаривал?

– Ас хутора лесник.

– Гляди, не признал бы?

– А откуда ему знать меня?

Они поглотали из фляжки, перекрестились и стали закусывать.

– С Митькой Жигаревым вражда у него из-за нилены. Муженек-то ублюдок барский. Наследник кос-какой. По роже в Викентия, губастый сладострастник.

Юнцом с желавинской бабой сгадился. С виду дурочка.

Поедали сало, ухмылились.

– Ну, еще... по радостной.

Попили, поклонились.

– Скоро теперь,-тихо сказал Гордей.-Смоленск сдали, там и делать нечего--Москва. Бояться нам нечего. А барина найдем.

По проселкам и большакам в пыльной мгле, по истоптанной ржи и черничникам в хмурых лесах, через умолкшие деревни, одетые в березняки, да в осинники и ельники, и в украшенные горючими вьюнками плетни с теплыми, как тулуп в зиму, избами, совсем недавно, в запахе хлеба и парного молока-тянулись санитарные обозы с уснувшими от страданий, шли изнуренные боями и зноем солдаты. Выносили им ведра с водицей да вареные картохи в лопухах смоленские бабы и с кздавпей жалью глядели вслед, терпящие все, родные, ыилые. Их не забудет солдат: вспомнит и картохи, и водицу в ковше, и прекрасные под скорбным платком глаза их запомнит, что-то болью тронувшие в душе, и говорок вспомнится, распевный и умоляющий в надежде, и пылкий, но тихий и нежный в прощании за бескрайней околицей на полынном бугре, на котором всему свету видать ее, с задумчиво опущенной головой, красота ожидающая - не далекое и близкое, а что-то вот тут неведомое свое.

На дворе Анфисы, в тени захлынувшего с озерка яверя, и по орешнику, цедившему листьями зеленый свет на землю, лежали раненые: ждали отправки. Двое помощников у хозяйки - Алеша и Машенька - носили воду из родника.

Платон Сергеевич в родник трубу вделал, и текла водица в выложенный кирпичом колодец, всегда полный студеной, темной со дна водой. На дне замшелые камни, как рыбины изумрудные, отливают, будто бьются на обмелевшем.

Анфиса поднесла ковш к губам раненого, посмотрела на ребят. Идут маленькие, а посреди ведро - следом полоска мокрая свежела травою среди выжженного зноем.

– Попей, попей, сокол ты ясный,- заговаривала лаской раненого.-Родница наша, как роса с листика, на камнях донных стуженная. Попей, попей да поспи.

Увидела у крыльца солдата в обгоревшей гимнастерке, в закопченной пилотке, в обмотках, с винтовкой за плечами. Пил из ковша воду. Отлило по глазам его светом. Заголубели, как ленок под опушкой.

Узнала Кирьяна.

– Миленок ты хороший, живой! Прибился же ты.

Ну, постой.

И повернула их минутка к плетню, будто в печальном секрете стояли двое-солдат окопный с хозяйкой встреченной.

Ее голос с жаленной лаской и подсиненные в слезах глаза доверялись ему. Вытирала платком слезы, корила беду и вздыхала: "О, господи, господи, что будет?"

На озерке волнами затемнялся яверь. По дороге шли и ехали. Стреляло пожаром займище: горело сухое.

Он опускал голову и снова смотрел в ее глаза: ловил отдаленное - будто видел Феню в зное ее бабьего лета, когда, налившись, зрея, горчат подсолнухи в последние деньки, натамливая сухим духом сладкое семя.

– Мамку твою и папаньку позавчера видела. Раненых везли из асеевского леса. А Катька с час назад туда - к Ельие проехала. Сестра милосердная. Федор при ней, в госпитале. Ноги ему дюже побило. А Феня твоя на окопах. Через Поляновку провозили, видели.., с лопатой. На глину каменную. На земле и спит - ладоньку под щеку. Слезки глотает, ластонька милая.