Чтение онлайн

Катюшку Стремнову потом позовешь. В дом их нельзя же.

Он нарезал колбасы на газете. Открыл бутылку, поставил стакан и кружку.

– Зачем она тебе?
– спросила про Катю.

– Спасибо сказать за письмо. Мимо бы тебя, да на нее тогда глянуть. Угадать. Счастье Федору... Не сядешь?
– почти крикнул он.

– Нет!

Он вдруг все смахнул со стола в угол. Зазвенело стекло с железом. Сел.

– Не пожалел бутылочку.

– Я ее жалел, когда с тобой жил.

– Видишь, как порознь-то хорошо. И не жалеешь.

– Я тогда в лагере сказал себе: "За разок взглянуть на тебя не побоюсь смерти". И наговорил: привели бы нас на свидание. На одну скамеечку. Да вот когда взглянул...

Он посмотрел, как она стояла у печи, держа за спиной руки. Все простенькое на ней, и в простеньком дышала ее красота. Затихла вдруг. Но вот чуть повела глазами на Митю, и едва уловимая усмешка презрела его.

– Тебе взглянуть. А меня в историю впутать,- голос был спокойным: отошло, перегорело, по не забывалось.

Она следила еще, как Митя глядел, мучительно вызывая в ней другой ответ, не признавая безнадежности своего желания.

– Так ведь и ты когда-то разок взглянула, да и пошла, не побоялась.

– Разговор этот давно кончен. Там, у колючки. Помнишь, как погрозил убить. Ты и убил все.

– Нет, не кончен разговор наш. Приговор судьбы, и война не помилует. Знать, тяжелое дело. А по нему и срок долгий, если не к стенке кому-то из нас.

– Митя, молю тебя, отстань. Твоей не буду. Не пересилишь. Зря только биться. И я не пересилю. Кирю люблю.

– Что делать? Переступи, или пропаду,- не смиряя свое, с отчаянием, как в последней мольбе, сказал он.

– Что ж выйдет-то? Много у всех желаний. А жертвовать кто?

Митя посмотрел на нее тягуче, с хмурой печалью и отвернулся.

– Вот и взглянул разок,- проговорил он.- Не взял и добром. Змея ты холодная. А женою была. Не выпытывал Кирька, как целовал тебя? Как же так, любить и не помутнеть: что было самое первое свиданьице с другим, А я мутнел: а вдруг у тебя с кем-то ночка загадана.

– Ревностью себя разжигал. Хуже вина.

– Значит, было что разжигать. Я за разок взглянуть на тебя позора и смерти не побоялся. А даром-то любить такую кто откажется!

– Так ведь и я не побоялась.

– Про Кирьку разговор!

– И он не боялся. Его с собой не равняй. Твоя жизнь с отчаяния тебе и полушки не стоила.

– Отчаяние-то от тебя пошло. Да не будем судить.

На двух судах судили меня. А жду твоего суда,

– Вон какой суд подходит. Страшно!

Она пошла из избы. Он нагнал ее в сенях. Тяжело дышал.

– Я тебя за измену пощадил, а ты за любовь казнишь.

– Мне твоя любовь хуже казни.

Ревность какой-то красной мгновенной мутью ослепила его. Он сорвал серп со стены. Затих, зажал его в руке.

Феня подошла ближе и наткнулась бедром на зубреное жало. Раскрыла кофту от шеи и до груди, как лозу обнажила со свежо холодевшей влагой.

– Пори!

И Митю поразила улыбка с красотою, и мукой, и ненавистью, и силой, которую она подняла в себе. Чтоб так улыбнуться несразимо... Он отступил.

– Вот же какую любовь в тебе искал. Открылась!

– Ян тебя так любила.

– А мне кроху... Тяжело без родного,- медленно проговорил он.

– А родному грозил. Понял!

Он швырнул серп, который с визгом ударился об обруч на кадке,- мерцнули искры.

– Постой,- сказала Феия, когда Митя собрался и вышел.- Не пропади. Не ко мне, к другой приди со счастьем.

Она на крыльце поцеловала его. Видели люди. А она и не боялась: пожалела, чтоб не пропал человек, с которым ломала ее одна судьба.

Ночью в избу Фени явился Новосельцев, в кепке и в сатиновой рубахе. Не подлаживался под войну. Даже наган припрятал. Лежал в кармане укромно, но с полным зарядом.

– Привет тебе от Кирьяна.

– Заходи же, Ваня,- обрадовалась она.

Он зашел в избу.

– Свет не тревожь. Так видно... Мимо станции он с дивизией проходил. В бой. Забежал ко мне. Посуровел и поиссох лицом, не узнаешь.- Он не сказал, что после кровопролитных боев на Березине и Днепре дивизия вышла из окружения и была отведена для пополнения в тыл - стояла в здешних лесах во втором эшелоне фронта, а вчера тронулась к месту сосредоточения-в сторону Ельни.- Просил поцеловать тебя. Такое мне доверие.

Он крепко взял ее за плечи. Поцеловал в открыто улыбнувшиеся губы.

– И записка от него.

Феня развернула бумажку. Первая весточка от Кири, Феня!

Рожь ты моя. Рядом прошел. А свернуть нельзя. Даже виделась ты мне, твои глаза - две березы зеленые, и как заря над ними, твой платок. Провожала долго до встречи далекой..."

Она со слезами улыбнулась и убрала записку за кофту.

– Не зная его, за слова бы такие полюбила.

– Одну я просьбу исполнил. А вторая - особая,- он не договорил и достал из кармана повестку.- Тебе.

– На фронт!
– удивилась Феня.

– Пока пойдешь со мной. Собери в дорогу себе чтонибудь.

Новосельцев ждал, когда она соберется. Крепко закрыл окна. Митину закуску завернул: пригодится в дороге.

– Митя был. Стремновы мне говорили. На чем же порешили?
– спросил Новосельцев.

– Порешит война,- ответила Феня из горницы.

– Такую ей власть давать. Мы с ней порешим.

Феня вышла с узелком. В платке и стеганой душегрейке.

– Быстро ты... В такой любви выстояла, и в деле выстоишь. Имел это в виду, когда человека выбирал. Что не спросишь куда?

– Куда не надо, не заведешь.

– Тогда пошли!

Они вышли и сразу же за двором скрылись в лесу.

Таил он от дорог свое тревожное, темное и опасное среди ягодных тропок, по которым пойдут скоро люди с оружием - партизаны, как грозно назовутся они одним именем. На случай, по приказу райкома, уже готовил секретно людей Новосельцев.

Феня оглянулась. За лугом туманился хутор. Сколько прожито горького и счастливого, но было одно чувство:

оставалось в непогубимой любви к родному, что было сейчас самым дорогим для нее, как тот заветный бережок у тихой воды: "Киря, перевези".