Чтение онлайн

– Никита из своего два сделал.

На крыльце что-то загремело.

– Никак, Никита со своего съекономленного дивана упал. Легок на помине. Ишь ты, .под чужой дверью чего-то забыл.

Никанор тихо поднялся.

В сени вышел. Толкнул дверь, да во что-то уперлось. Через щель глаз подмигнул.

– Матвеич, не убей.

– Алексей Иванович.

– Тише.

Никанор быстро собрался. Не забыл пополнить кисет самосадом.

– Куда это ты?
– спросила Гордеевна.

– Командир тут. Дорогу спрашивает.

За избой скрылись в темноте.

– Так, говоришь, Никита из одного дивана два едедал?

– Летось еще. Половинку - к своему бригадирскому столу в правление на общие деньги сам у себя купил, а на другой половинке - дома спит.

– Вот фокусник!.. Так где бы присесть, Матвеич?

Через кусты пролезли к берегу и сели в траву.

– Никто нас здесь не увидит?

– Хворост - веточка хрустнет, услышим.

– Вон у Феньки под полом кто-то сидел, я не чуяла. И еще раз, заруби, Матвеич, что Желавина видел.

Ни слова. Ночи темнеют.

– Свет-то страшнее.

Стройков, припрятывая огонек в рукав, откурил.

– Ты, Матвеич, мне такого самосада где-нибудь в печурке спрячь. На одну закрутку. Вот сейчас придешь, в тряпочку заверни и спрячь. Мой. Никому. Не забудешь?

Никанор растер окурок в земле. Вздохнул.

"Свое тяжело",- подумал Стройков и сказал:

– Пошутил.

– Чего ты. Кисет спрячу. Пока есть. Приходи. Твой...

Вон как под речкой светит, все одно что на краю воли сидим. А дальше? задумался Никанор.

– Вздыхать не легче. Так дело? Про следы эти помолчать бы. Да Анфиса разгласила. Митька у нее на уме.

Л вспугнули-то... кого?

– Когда за картохами полезла, там никого не было.

– Ясно. А то бы и ноги протянула. Не Желавин ли?

чего.то сорвался. Лежанку бы так не оставил, да и следы. Место другое нашел или ищет? Так что, Матвеич, еще и гвоздь приготовь. Почуешь под полом -половицу заколачивай.

– Он и жаленку найдет со всеми удобствами. Днем отлежится. А ночью в постель. Мужик статный.

– А были знакомые?

– Не замечали за ним. Только на Феньку косило.

– И Кирька твой, и Митька, и Желавин - прямо крестники по бабе.

– Своему-то говорил: брось! Крестники до добра не доведут.

– Позавчера зашел я в их избу ночью. На лавку сел. Чего-то представить, понять хотел. И представил, будто все они за столом собрались: и Григорий Жигарев, и Федор, и Митя, и мать его, и Фенька. Живых и мертвых - всех собрал. И вообразил себе, что и правда невидимо с ними сидит. Знают они об этом, что правда-то здесь. Не словом, а каким-то светом что-то покажет. Григорий мрачен. Федор в предчувствии смерти на сына глядит - прощается. А он - руку протянул: Феня длеб ему подает, да уж чем-то и потрясена, какой-то будто бы тайной, изменой. Мать Мити голову опустила, знает добра от правды не будет. Хочет перекреститься, чего-то остановить, да бессильна рука - все в прошлом...

Долго я сидел... Темно,- с задумчивостью произнес Стройков.- А сцена перед глазами. Вот-вот чем-то свет поразит.

Сидели они у края обрывистого берега впадиной. На каменистой отмели внизу река пряла в темноте струи и красила по смоляному заряницей, тянула под листвяной подол ольхи, склоненной перед непроходимым бродом.

– Незнамо все, Алексей Иванович.

– Как это незнамо?

– А так, любая судьба показывает со стороны, какой могла быть и твоя судьба, милый.

– В одном - крестники, а тут, сказать, и родня во всех судьбах-то. Кто-то убил, а я должен понимать, что и я мог бы убить, да бог миловал? Так?

– И плохое учит, как жить, чтоб не сбиваться.

А скроешь плохое или побоишься - на этом кто другой и провалится.

– С этим согласен.

– За столом жигаревским рядом с каждым правда сидела. А одной нет1 Да и сиротку ты забыл. Забыл сиротку-то.

– Какую сиротку?

– Серафимку. Босенькая по дворам бегала. У ^Кигаревых в няньках жила. И жала, и полола, и за скотиной ходила. С края, на лавке, ее место. Чтоб сразу соскочить и подать.

– Так что?

– Под свет правды тоже не лишняя,- подсказал Никанор.

– Крикливая!.. А ты не про следок?

– Вот что, Алексей Иванович, сказать хочу. Желавин воду фуражкой зачерпнет. Мордой не полезет. Да и кануть можно. Подток там, плывун. Когда яму-то вырыли и сруб поставили, чуть это на дне просочилось, грунтовая. Уж и крышу покрыли, надавило, что ль, когда только заметили: земля в яме шевелится, вроде как топь. Бросили камень. Так и канул, словно в дыру. Стали гадать: что и как? Один старичок и сказал, будто на этом месте, когда-то давно, лесной колодец был.

А потом зарос. Кго полезет на руках в такое воду глотать? Пришлый какой, со стороны. Желавин или Митька - фуражкой: оно и привычно, как на покосах. Никто ее, воду из родника, глотмя не пьет.

– Пришлый, со стороны, выходит?

– А суди сам.

– Скажи, Матвеич, если до недр земных докопаться, до самого яйца, и спросить это яйцо: "Откуда ты взялось?" Что ответит?

Никанор посмеялся.

– Так ежели бы знало. А то и само не знает откуда.

– Копаем, а дна не видать. Было яичко в этой истории, да вылупилось, змеиное. Где-то прячется? А вот найди.

– Митьку-то он жалил давно, еще пареньком,- вспомнил Желавина Никанор.

– За перепелочек?

– И ягоды, бывало, кто из леса несет, косился, словно с его гряд брали. В блокнотик записывал.

– Зачем же?

– А каждая, говорит, былинка копеечкой рубль собирает. Дороже золота. Золото тратится, а былинка все собирает. Не рви ее, не толчи и люби, ущерб не наноси, не вреди, не ослабляй державу. Кто ее ослабляет? Контра ее ослабляет, и куда надо живо соберут. Все у него к одному - цепляет и цепляет... Поехал я как-то за сигцекг: себе, ребятам на рубахи. И он за мною ввязался.

Приехали в Москву, Желавин и говорит: "К Дементию Федоровичу надо бы. А то обида: были рядом и не зашли". Что ж, человек уважаемый...

Цепляло и время свои звенышки в цепочку следом, а как к делу, то и вспоминается, порой и выдают, когда и не думалось наперед, что выдадут, да не сотрешь уже, не стронешь прошлое: твердыни стронутся, а время со следиками - в память людскую уходит и живо, пока час возмездный не закончит свое.

Свернули тогда Желавин и Никанор в старый московский двор.