Чтение онлайн

Зеленый двор, огорожен забором. Теплилась мурава под утренним солнцем.

За сенями дома прихожая. Кухонька с окном. Женщина на керосинке что-то готовила. Спросила вошедших, к кому они?

– Комиссара,- ответил Желавин.

– Самого нет. А она дома. Прямо дверь.

Тихо открыл Желавин, и зашли.

Стены, осеребренные обоями, наполняли комнату светом чистой воды. Под окном стол, круглый, покрытый расшитой васильками скатертью. В футляре часов из вишнево-красного дерева, за овальным стеклом, посверкивал маятник. На подоконнике аквариум с лепным из ракушек гротом. Плавали в водорослях какие-то капельные жемчужные рыбки. У стены буфет с резными башенками и гранатового цвета оконцами.

Желавин осторожно приоткрыл занавеску. Там другая, темная половина комнаты.

Полина Петровна спала после дежурства. Чернели волосы на подушке, как в рассвете мутнело лицо...

Пахло от вошедших пылью дорожной и ржаным хлебом... Пробудило сном девичью ночь, огорожу в фосфорическом мерцании, и прозябшую рожь, и забытую зарей крашеную полоску вдали. Рука тронула, молодые глаза комиссара глядят: "Так это же любовь, Поля..."

Будто голос Желавина. Колыхнулась занавеска.

– Спит,- услышала шепот.

Она быстро надела халатик и вышла.

Желавин стоял у окна.

– Астафий!
– удивилась. Взглянула мельком на Никанора. Поднялся он с табуретки у двери.

– Да вот с почтением изволили,- сказал Желавин.

Не садился. Картуз не снимал.

– А где же Дементий Федорович?

– В лагерях.

– На учениях, значит. А сынок?

– В пионерском лагере... Сейчас чай поставлю.

– Чаи да конфеты. Мы воды из ведра. Поживей. Так, Матвеич? Жаль, самого-то нет. Но и без него. Что я хотел бы сказать. Дементий Федорович в неведениях, или еще от войны не прочихался и прочего, а пора бы.

Все угрожает. Дошли до меня угрозы его. Будто я - да чуть не распоясался. Распоясываюсь, когда кошу, чтоб поту задержки не было. Я умных и степенных людей уважаю, с поклоном всегда.- Желавин снял картуз, поклонился Никанору.- Вот так. От них хлеб и всем чаи всякие. Но Митька барин завелся. С такими на кипяток и на корку вскорости перейдете, как на хребет дармоедами усядутся. Ему не скажи. У него покровитель. Командовать с этой улицы тоже нельзя. На то есть власть. Выше ее зачем себя выставлять. На ее гербе и серп имеется. Острый. Не мешайте жать, не мутите с Жигаревыми. А капризы свои в платочек. Ну, а если вражда, сам и его...

– Что он такое сделал?
– спросила Полина Петровна.

– Долго объяснять. А Митьке и кочку топтать не позволю!

– Ты ненавидишь и боишься!
– сказала, гнева не выдав, лишь слегка зарумянилась, а отбила Желавина.

Заулыбался, завертелся, картуз стал искать. Поправил на голове, в себя пришел, сказал:

– Так у Демки наган еще не остудился. Только и остудить его можем. Адью!

Желавин шел через прихожую, но казалось, качался в проеме двери, как-то виляя бедрами, и все оглядывался, оглядывался. Прозрачные холодные глаза улыбались отдаленно.

Никанор уже был на улице. Желавии нагнал его, заглянул в лицо.

– Ты чего? Или чем обидел?

– А так. Как ты, так и к тебе в гости зайдут. Мимо не проедут. Погоди. И поговоришь, и горького вина напьешься.

– Вон ты как. В наше дело встреваешь. Не надо, кишкой нс вытянешь. Я ее, тужурку, тоже носил. Только у Демки рудоватой масти была, а у меня вороная.

У двоих прощения напросишься. И детям еще останется.

– Это мы запомним, Астафий, и как в гости с тобой сходили, и на какой ты ситчик к праздникам ребятам моим показал.

– Ты свои мысли при себе держи. Видел, Демка рыбок купил, наблюдает, как они плавают, и вспоминает.

Кого он еще к оврагу не отвел? Или забыл про Пашеньку, вражьего сынка, племянничка бандитского? С кем он кашу ел, молочко пил?

– Это какой же Пашенька?
– спросил Стройкой Никанора.

– А барина Антона Романовича сынок. Мальчонкой жил у нас. Мы тогда молодые были. Раз зашел к нам барин. Посидел в избе. "Чисто у вас, хорошо,- похвалил житье.- Решил я,- говорит.- к вам в учение сына своего отдать, чтоб он прежде французского мужицкого ума набрался. Думаю, так-то крепче будет.

Как?.." - "Ваше дело, барин",- отвечаю. И повелел: не баловать, что себе, то и ему!.. Жил у нас мальчонка-то.

И на покосы с собой брали, и на жнива. В горлачику воды принесет, сырокваши. Слушался, смышленый...

А как взяли от нас, на другой день Викентия на дороге я встретил...

И это вспомнилось, как гневался на коне барин, как кричал и внушал:

– Какой вы песенке его научили? Про коршуна, как он, коршун злой, уточку унес? Плачет. А чем уточка живет? Червячком? Червячка глотает. Не так ли? И над червячком заплачем. Что ж тогда будет? Уточка без червячка сдохнет, коршун без уточки мертвый сядет. А червяк будет плодиться и кишеть. Так вот какое ваше учение. Своим переучу. На замке сидит. Пока уточку на сковородке не запросит. Понял? Вот так учить. Поправим свет жалостью- от червя пропадем!
– крикнул и по дороге умчался, и плетью, как змеей, потрясал над полями.

Беседа, казалось, уже и не к делу пошла. Но будто в тот час что-то уже вызывало из нее.

– Чего-то Катюшка меня спрашивала?-вставая с хвороста, осведомился Стройкой.

Встал и Никанор, подумал.

– Не знаю.

– К Глафире чего-то прибегала?

Стройков ждал Катю за палатпзмн п землянками госпиталя. Сидел на плоском камне. Напротив другой камень-валун в полыни - иссечен дождями веков, рябит.

От потоптанной травы пахло махоркой: раненые приходили сюда покурить, посмотреть на три стороны, а четвертая за спиной - близкая, белая, сестричкой, да немилая болью и могилами - земля шинелью сырой укрыла братьев.

Подбежала Катя в накинутом поверх халата плащике. Подала руку Стройкову. Села, подкосила на валун колени.

– Был у Федора. Спит. Не стал беспокоить. С лица светлый, чистый,вздохнул Стройков.- Что сказать хотела?

Катя молча глядела на него.

– Ты чего?
– удивился Стройков.

– Да так... Опять Митю нарядили.

– Удивляюсь. Объясни мне, каким ты сердцем жалеешь? Так ведь и гада можно пожалеть. Или знаешь что?

– Вот письмо его с фронта.

Катя достала из-за плащика треугольник бумажный.

Стройков протянул руку.

– Можно?

Развернул письмо. Укрывшись, посветил фонариком...

Вон заметались буквы.

"Катя!

Слышал про Федора. Поклон мой ему.

Совестно перед тобой. Да ты знаешь. Натворил я лежачий.

Хочу новой жизнью жить, а старая чтоб сгорела в этом огне. Да не сгорит - нагонит. Поля такого нет, ку.

да бы уйти. И от мертвого останется... Зовут! Хоть бы под камнем с землею стереться!.."

Будто Митькин голос на душе крикнул.