Чтение онлайн

Лицо обласкала.

– Прощай, родимая.

Перед глазами посветлело. В гумане деревья как начерченные карандашом.

Показался солдат в нахлобученной шинели, руки в карманах. Вгляделся Митя в заросшее лицо. Глаза с яснинкой, по дальнему раздолью знакомые.

– Новосельцев!

– Тихо. Откуда и куда, землячок?

– Рад видеть тебя, Ваня.

– Ладно. Не в хате встретились.

– Так я же с самого начала, считан. И дома был.

Феньку видел. А потом полем, дорогой, как раз сахарку получил и в наступление. Под Починком хряпнулись с немцем. Сперва туда, а потом назад. Туда шли - камни белые, а оттуда - черные и красные, кровью политые.

Не видел бы, не поверил. В гимнастерках, с винтовками на танки бросались. Командующего Качалова убили.

Возле танка лежал. Теперь куда? Скажи. А то говорят, в немецкие хлева нам одна только дверка открытая.

И при других хатах - все хлева. Сколько было, а как с воза свалилось. Чем брать потом каждую версточку?

Отдавая-то, сколько положили?

– Что жалеть-то, понял теперь?

– Я и сам знаю, Ваня. В чем виноват, перед кем и в чем вины моей никогда не было.

– Куда же ты?

– А вон лесом, к дворам, воевать.

Митя сидел на пеньке. Еще хотелось спать. Полную ночку на каком-нибудь сеновале в тишине. Далекое теперь. Новосельцев все стоял, прислоняясь к березе. По засадам належался во мхах да в явере, назябся росою, и из души знобило.

– К Дарье заходил?
– спросил Новосельцев.

– Да, завалился.

– Печка у нее теплая.

– Не щупал я печку.

– Топила. Вот тут хворост брала.

– Не угори. Мужик у нее гад ледяной. Топором не огрел бы. Не тут ли? Чего-то боится Дарья. Пошли,- предложил Митя.

– Ты иди.

Митя взял винтовку. Потяжелела, что ли, она?

– Значит, не товарищи.

Митя постоял, подумал.

– Когда шел я, Иван, ко мне один политрук цеплялся. Память-то у меня в овраге отшибло. А сейчас вспомнил. Он здесь почту возил.

– Кто такой?

– С виду моложавенький, а по летам много.

– Так что?

– Не политрук,- сказал Митя и дальше пошел.

Чуть не до рассвета пролежал он па старой гари в малинниках.

На юге метелились пожары, бомбовые и артиллерийские зарницы. Кто знает, что там творилось.

Багровый щит Смоленска сместился к западу - отдалился и словно бы повернулся. Митя видел, как будто что-то стронулось и сверкнуло на все стороны.

По дороге двигались немецкие танки. Спешили в сторону Брянска: часть их угрюмой броней окует правый фланг по удлинившемуся фронту 4-й полевой армии немцев, часть, усилив танковые корпуса,- на прорыв в украинские степи, где будет много взято земли и городов, и как окажется, судьба войны решалась на смоленских холмах. Ум немецкий, потрясенный, забродил, терялся в бесконечном.

Танки визжали, скрипели и рычали моторами. Спали на броне танкисты.

Пыль затопила леса. Поблескивали серпы фар. Преломленная газом и пылью, желтела над дорогой заря.

Митя кинулся в нее и скрылся. Увидел другую, далекую, запаренную влагой зарю. Повернул к лесу. Над дорогой, в пыльной завесе, высоко шла его тень.

Стройков разбудил Фепю.

– Собирайся!

Она вышла из шалаша. Накинула платок и повязалась. Шумели осины. Выветривалось из стеганки тепло нагретой соломой. Еще бы поспать. Будет ли когда, что зорькой ясной вволю понежится она?

– К Новосельцеву в гости,- пояснил Стройков.- Митька из окружения пришел. Поправку внес. Его тут не было. Другой вертелся - Павел Ловягин, барин, У немцев на службе. Предупреди Новосельцева. Не подладился бы. Лицом на Митьку смахивает. Осторожнее.

Два волка - другой со спины заходит. Ты к Дарье Малаховой когда заходила?

– Да знаю ее избу,- ответила Феня и невысоко посмотрела в небо.

– Если Новосельцева в условном месте не будет, через нее тихонько. Поняла? Митька к ней из окружения заходил. Скажешь, слышала, мол, что у нее, раненый, Митя-то. К нему и пришла.

– Не жила с ним, а пришла.

– А так вот и бывает. Да и не собьешься. Что еще посоветовать? На месте виднее будет. Почтаря затяните. Сам завалится. Берите допрос па бумагу. Все записывайте. В мелком, в незаметном хитрость себе ищите.

Под покровом ночного леса проводил Стройков Феню до землянки особой: отсюда отвезут и проведут на ту сторону.

От передовых скорбными душами неслись облака.

– Жигарева!
– позвали ее.

Стройков слышал, как кто-то сказал ей:

– Платок пониже на лицо.

Вышла она в толстом ватнике. Платок старый низко был опущен.

Стройков подошел к ней.

– Куда сосватал-то тебя. Ты уж прости.

– Что вы, Алексей Иванович,- с укором, даже с обидой, ответила Феня.Кому-то надо.

Она завалилась в телегу, засмеялась. Села рядом с возницей п, оглянувшись, помахала Стройкову. Вспыхнул из его руки огонек.

Двое автоматчиков, убрав оружие в сено, вскочили на задок.

"Заскрипела телега по кочкам, заваливалась.

– Дядя Никанор!-отдаленно блеснул радостью голос Фени.

Лесник своими местами вез.

Дементий Федорович Елагин вышел из машины у знакомой тропки, уже залуженной листьями подорожника. Заглохнул берег в сырых потемках олешников, и лишь две березы в подсолнечных шалях, смятенные, шли куда-то.

Перекрещен ремнями Елагин. В петлицах фронтовые "шпалы".

Полк из-под Вязьмы перешел поближе к Ельне, пополнялся в лесах.

Во дворе дома, у копны, сидел старик - сгорбился седым валуном.

"Неужели Родион?" - не поверил Елагин.

Родион Петрович посмотрел на него ясными пророческими глазами.

– Садись. А Юленька моя возле раненых. В лесу - на два луга лежат.

Дементий Федорович разворошил вершину копны и лег, широко раскинул руки.

Домотканой крашеной холстиной заполаскивалось в бочаге предвечерье.

– Слышал, хворал?
– спросил Дементий Федорович.

– А вот послушай. Как чуть дуба не дал и что в тот момент со мною творилось... Будто бескрайняя пустыня, и я иду. Песок и какие-то горы, вроде высоких стен из глины. Глина спеклась, прокалилась, как камень. Ни кустика, ни травинки. Зной-все мертво. Только ящерицы прошуршат. А как они живут? Нет же тут ничего, лишь раскаленный песок. Вдруг вижу, одна другую лапой прижала к камню и пожирает: с жажды кровь слизывает. Морду на меня верть - уставила. Не испугалась, а удивилась в каком-то ужасе. Понял я, как живут: пожирают друг друга - плодятся - и снова пожирают. И еда, а вместо воды - кровь. По такому кругу и идет жизнь - приспособилась, держится. В жажде какая-то пружина вечная. Из песка - из нор выглядывают, ждут, кто выползет, ослабев, из последних сил, чтоб утолиться. И тотчас гибнет, утоляя собой. Догадался, где я. На дне давно высохшего моря. Когда-то волны шумели, вода пучины скрывала. А вот они какие - все обнажилось: скалы и долины. К краю подошел. Гляжу, а там среди обрывов еще пустыня - дно пропасти: самая, видать, пучина была. И что-то будто бы зеленеет.