Чтение онлайн

Строиков дошел до угла, хотел повернуть назад и вдруг увидел Серафиму, в платке, в новой стеганке. Перебегала улицу. Лицо издали показалось молодым, а вблизи осветилось улыбкой.

– Как по телефону с тобой, Алексей Иванович. Прямо на уголке, под часами.

– Судьба, значит, мне еще раз каблуками греметь, а то и вовсе без них ехать. Если ты собралась рубашку на себе рвать, такая у тебя привычка в себя вцепляться и терзать, давай договоримся. Рви сколько угодно, а когда я спокойно за уголок зайду, тогда уж ори. Сцену на уголке не устраивай. Мне же совестно, что женщины подумают, будто я от алиментов бегаю. Прежде хоть среди мужиков, скроешься, а сейчас и мужиков не видать.

В любом дворе задержут. Дай мне, милка, спокойно уехать.

Стройков остановился у витрины под парусиновым тентом. Напротив деревянный бар. Женщина за стеклом наливала пиво.

– Хочешь, угощу,- будто с повинной сказала Серафима.

Стройков отвернулся.

– После кружек бегать тяжело, а ехать и того пуще.

– А то в парк. Жасмин там, вино всякое. На живодерку успеешь.- Она слегка отвернулась в тень, отвела подол п, сжимая неуловимый, упруго ускользавший, лебяжий разлив ноги, достала из-за чулка свиток красненьких тридцаток.- Хорошо расстанемся. К дочке я собралась. На Волгу ее отправила. Завод там, самолеты делают. Буду работать.

– Жасмин, вино всякое. А кого у окошка ждала?

Любовника?

– Тебя.

– Чуткое твое сердце.

– Все дурман.

– Словно жалеешь о чем?

– В осень холодею, а тепла нет.

Николай Ильич показался. Шел быстро, помахивая тростью. Трость взблескивала. Завидев Серафиму и Стройкова в беседе, замедлил шаг.

– Убитого и убийцу бог рассудит. А не ты и нс он,- кивнула на Николая Ильича.- Все совесть изучает. Была у одного, да и того распяли. Спрашиваю, за что? Объясняет, а не понимаю.

Николай Ильич прошел мимо.

– Я потом,- проговорил он.

Остановился на той стороне, у булочной. Серафима отвела взор.

– Я и тещу его знала. Служила у нее. Садик был свой у окошек. Теперь другие живут. Садик запылился...

А ты, Алексей Иванович, чей гроб па горбу нес? И кого от души землицей со слезою пожалел? Выходит, гада?

– Опять понесло тебя, любезная.

– Как же? Разговор, будто я не за мужниным гробом шла. Не то воскрес. Второй в роду человеческом.

А не любили. Он тоже в мыслях желал, а наяву никак.

– После топора не воскреснешь.

– И свою могилу не сдвинешь. Барина пожалели и спрятали. А Астафий холуем остался, и гадом его показали. Унижали: не пролетарскими щами, а ловягиискими от него пахло. Подъедал. Вроде как пес. Надо бы не есть, а с голоду сдохнуть. Свет бы переменился - золотом и маслом счастье бы всем потекло. Ты святым духом питаешься? И откуда только силы?! Куда принесло, за кого-то погавкать.

– Ты полегче на таких поворотах! Успокойся.

– Про жасмин-то забыли, заговорились. Хоть и отцвел, а листики пахнут.

– Астафия жалеешь, а чего на могилку его плюнула?

– Ты, Алексей Иванович, в эти плевки не лезь. Ты со мной и чай не пил, и не видел меня. Лучше будет.

Жалела Астафня. Обманули его со всех сторон. Хоть бы один ход кто оставил. А плюнула потому, что дурак он.

И себя замучил, и меня. Приехала его помянуть, а не плюнуть. Но уж заодно. И помянула, и плюнула. Блюститель волнуется,- покосилась Серафима на Николая Ильича. Он заходил у стены булочной - туда и сюда.- Успокой. А я - вон по забору, за углом. Калитка там.

Обожду.

Серафима, оглянувшись, скрылась за углом.

Стройков от ворот магазина показал Николаю Ильичу на поворот на той стороне - у керосинной. Перебежал через мостовую.

Николай Ильич подошел. Протянул Стройкову вроде бы бронзовую круглую крышку.

– Лупа. На память. Открывается.- Из бронзы выдвинулось выпуклое стекло линзы в оправе.

– Погодите с лупой. Отсюда за воротами посмотрите.

Внимательно!
– распорядился он.

За углом забора подошел к назначенной Серафимой калитке. Заглянул во двор, заваленный ящиками.

– Серафима!

Никто не ответил.

Стройков бросился к подъезду Николая Ильича:

"Может, эта калиточка?"

Постоял у двери в квартиру. Прислушался.

В подъезде застучала трость Николая Ильича.

– Что происходит?

– Дверь, дверь откройте,- поторопил Стройков.

Николай Ильич ключом открыл дверь.

Стройков оглядел комнаты и на кухне устало сел.

Взял хлеб, положил ломоть ветчины. Зажевал.

– Назначила свидание у калитки. А не оказалось,- проговорил он.- Вы от ксросинной по соседней улице шли?

– Да.

– Из ворот никто не выходил?

– Нет,- Николай Ильич сел на диван у стола. Обождал, пока гость доест хлеб, подумал: "Здравый мужик:

и желает и делает",- сказал:

– А теперь объясните мне, что происходит?

– Сам не разберусь.

– Кто должен был выйти из ворот?

– Не знаю.

– Кого-то хотели поймать? Так я понимаю?

– Давно Серафима на ваши окошки любуется?

– Любопытство женское. Ничего другого не нахожу.

Отдохните. Вы устали. Представляется и искажается.

В такие моменты, когда разум как бы поглощается сном, а чувства безудержно распалены, совершается непонятное в последующем. Что-то наподобие озарений: у художников с пользой для дела, у других горьким раскаяньем.

Что ей нужно? Одета, обута, в силах подработать, имеет и сбережения. Экономна. Селедочка, чаек. Дочка в детском садике - все лето на даче в Загорянке. Сама на Кавказе была, в Крыму. Что еще?

– Кто околачивается возле нее?

– Что вам ответить? Не запутать бы. Да и вы осторожны, а отсюда и моя расплывчивость в суждениях.

– Да скажите же вы!

– Попробуем разобраться. Поделим некоторые совершенно бездоказательные соображения на столбцы.

В одном-Желавин, в другом-Викснтий Ловягин и в третьем... нс знаю.

– Гордей Малахов!

– Вон вы куда, в кровавую виру.

Стоиков, согнувшись, сжал руками голову.

– Ничего не понимаю.

– Сговорщикн в убийстве.

– Банда.

– Вот вам и положение Дементпя Федоровича той и недавней поры... Лупу, лупу чуть не забыл.

Стройков подержал в руке оправленную бронзой лупу.