Чтение онлайн

– Ты на меня не наезжай, командир, – вдруг посуровела Евдокия Петровна, – а то вмиг отсюда вылетишь, как пробка. Тебе ясно дали понять: уехала она. – И добавила, будто гвоздь забила, окончательно и намертво. – Ты уж, соколик, привыкнуть должен, что бабы от тебя бегут, как от чумы.

Словно кипятком ошпарили парня. Как в тумане, брел он в неизвестном направлении, пытаясь сообразить, что же произошло? "Неужели это правда: она уехала с другим? – лихорадочно сверлили мозг не дающие покоя вопросы. – Но за что, почему? Как же искусно нужно было скрывать свое истинное лицо, чтобы заставить поверить в ложь, а потом вдруг вильнуть хвостом. Нет, не верю, не верю, не могу в это поверить! А как поступила бывшая жена?!. Да, но Леночка вовсе на нее не похожа, она не такая, я же знаю, точно знаю, уверен в ее порядочности на сто процентов… Впрочем, вряд ли можно быть абсолютно уверенным даже в самом себе, в собственных чувствах. Что ж тогда винить, упрекать в чем-либо другого, пусть даже очень близкого тебе человека? Но все-таки, почему она уехала так внезапно, почему даже не простилась, не говоря уже об объяснениях?.. Может, права Евдокия Петровна: чумной я какой-то, если женщины от меня уходят? Видимо, планида моя такая, на роду мне написано быть неудачником в личной жизни…"

Не находя ответов на мучившие его вопросы, Саша остро почувствовал некую безысходность своего нынешнего положения. Он долго, до поздней ночи бродил по улицам, не обращая внимания на зарядивший дождь, лишь слегка поеживаясь от прохлады и морща лоб от неприятно стекающих за шиворот холодных капель. Затем зашел в ресторан и на все имеющиеся у него деньги, без сдачи, попросил у швейцара бутылку водки. На переданную сумму можно было бы приобрести и две бутылки, поэтому швейцар охотно и быстро исполнил поручение. Выйдя вновь на улицу, под дождь, открыв зубами пробку, Саша прямо из горла, преодолевая определенное отвращение, опустошил ее большими глотками. Через пять минут он уже не обращал внимания ни на дождь, ни на холод, ни на что. Им завладело некое состояние анестезии.

Домой заходить не стал, чтобы никого не шокировать своим потерянным, унылым, жалким видом, если, конечно, кто-то еще не спал крепким сном. Надумал переночевать в сарае-кладовке, где была раскладушка. Отыскивая в темноте выключатель, рука вдруг нащупала что-то холодное, гладкое. Это была отцовская охотничья двустволка. Решение в его разгоряченном, но еще рабочем сознании пришло мгновенно. Путаясь и спотыкаясь, нашел в ящике гильзы, дробь-нулевку, пыжи и все остальное, необходимое для зарядки патронов..

Прежде чем раздался выстрел, на клочке бумаги огрызком найденного здесь же карандаша вывел неровными буквами прощальные строки: "Жил, видимо, дураком и ухожу не по-людски. Простите, родные. А тебя, Ленок, я все равно люблю…" Когда сбежались на прогремевший залп, Сашенька уже был мертв.

А одумавшаяся, пришедшая в себя возлюбленная между тем послала ему из деревни письмо, в котором, как могла, рассказывала о том, что побудило ее на столь отчаянный, безрассудный поступок, просила, если можно, извинить, не забывать ее и даже приглашала в гости. Увы, адресату уже не суждено было прочитать это спасительное для него послание. Оно опоздало, как, впрочем, и поспешил расстаться с жизнью тот, для кого письмо предназначалось. Кого уж тут винить – одному Всевышнему известно. Убитые горем родственники Саши, не без основания подозревающие Лену в том, что именно она дала повод для самоубийства, сильно колебались: вызывать ее на похороны или нет? Наконец, отбили телеграмму, ни к чему ее не обязывающую: "Саша застрелился."

Трудно описать словами, что испытала Лена, получив эту телеграмму. Скажу одно, господа, она целую неделю не притрагивалась к пище, ни с кем не разговаривала и безвылазно пребывала дома, как бы тоже подготавливая себя к переходу в мир иной. На похороны не поехала, вернее, отговорила ехать бабушка, с которой Лена, незадолго до трагического известия, поделилась своими сердечными тайнами. Прекрасно зная горячий характер внучки и Евдокии Петровны, дочери, она вполне оправданно опасалась уже за их жизнь. Ведь в поисках виновника случившегося между ними непременно могла вновь разразиться крупная ссора, последствия которой было просто трудно предсказать.

Через неделю, когда боль утраты немного утихла, Лену таки уговорили начать есть. А потом и на работу пошла, только не дояркой или свинаркой, как думала на горячую голову, слишком уж тяжелый и непривычный это был для нее труд, а на освободившееся место почтальона: женщина уходила на пенсию, вот и подвернулось для нее приличное местечко. Отделение связи, к которому была приписана деревня Волчиха, находилось на весьма приличном удалении, вот и приходилось Леночке каждый день на попутках, а то и пешком преодолевать не одну версту.

Так пролетел год, потом другой. Жизнь проходила серо, буднично, как говорится, без перемен. И вдруг, разбирая почту, Лена заметила на конверте знакомый обратный адрес. Письмо было от матери. За время после того внезапного Лениного отъезда в деревню это было второе письмо, написанное Евдокией Петровной. Первое она послала спустя пару месяцев после самоубийства Саши. Раскаивалась в происшедшем. "Возвращайся, доченька, – звала мать, – не гневись на меня, пьяный бес попутал. Живи со своим Сашкой, – тогда она еще не знала, что его уже не было в живых, – как хочешь и как знаешь, я в твои дела вмешиваться не буду. Можете даже у меня жить, а нет, так найдете себе другую квартиру , с деньгами помогу, если что…" Лена послала тогда короткий, резкий ответ, что-де Саши уже нет, а потому необходимость в ее заботах отпадает за ненадобностью, и что она не желает продолжать объедать мать и как-нибудь без посторонней помощи сама устроит свою судьбу. Больше Евдокия Петровна не предпринимала попыток вернуть к себе дочь, и вот вдруг новое письмо.

Без особого желания распечатала она конверт, но чем больше вчитывалась в исповедальные строки матушки, тем больше в ее сердце вкрадывались жалость и понимание родительницы. Она божилась, клялась, что с выпивкой – основой и первопричиной всех их бед – завязала, разогнала донельзя опостылевших ей пройдох-алкашей и теперь старается вести более или менее приличный образ жизни. Даже один раз, набравшись смелости и отыскав в шкафу давно не одеванный наряд, совершила визит в местный драмтеатр. Шла какая-то историческая пьеса, и она ей очень понравилась. Евдокия Петровна сокрушалась о том, что ей сейчас очень скучно и одиноко, не с кем даже словом обмолвиться, и что-де порой снова в голову лезут дурные мысли – не напиться ли, чтобы избавиться от хандры и плохого настроения, но тут же гонит их прочь, памятуя о недавнем своем прошлом, в котором так мало было хорошего. И, разумеется, мать упрашивала, умоляла Леночку приехать к ней, захватив также с собой Женечку, сестренку, недавно окончившую школу. Втроем им, считала мать, будет гораздо лучше, веселей. В заключение Евдокия Петровна, затрагивая больную тему, вновь слезно просила прощения за то, что случилось два года назад. "Никогда, никогда, ни под каким предлогом, милая доченька, – заверяла она, – я не стану тебя упрекать в чем-либо и влазить в твою личную жизнь."

Забегая чуть вперед, господа, надо с прискорбием отметить, что заверений Евдокии Петровны хватило ненадолго. Да, поначалу, по приезде дочерей, она действительно чувствовала себя счастливой матерью, не связывалась ни с какими компаниями и, как говорится, капли в рот не брала. Но потом… Все стало повторяться, жизнь, наполненная пьяным угаром, пошла в привычном для нее русле. Возобновились семейные ссоры, скандалы, разборки с друзьями-алкоголиками. Излишне, конечно, убеждать в том, что подобная семейная атмосфера не лучшим образом сказывалась на судьбах двух дочерей, находящихся на выданье. Что могли подумать их женихи, оказавшись в их доме во время очередной шумной попойки? Разумеется, мало что хорошего приходило им в голову после увиденного.

А спустя лишь три года после замужества Елены Евдокии Петровны не стало: неблагодарные собутыльники проломили ей бутылкой голову. То ли это была небесная кара за прошлое, то ли закономерный финал несложившейся, несчастной жизни – не суть важно; человек, став жертвой собственного безалаберного, наплевательского отношения к жизни, потерял ее до обидного рано – в сорок пять лет. Ее скромная могилка так где-то и затерялась на нижне-тагильских кладбищах, забытая детьми и знакомыми. Мир ее праху.

13.

Всех последующих своих женихов Лена невольно сравнивала с Сашей и, увы, не находила достойной ему замены. А годы летели, как птицы, время поджимало, заставляя побыстрей сделать окончательный выбор. Перспектива остаться если и не в старых девах, то в одиноких блудницах ее вовсе не прельщала, но и выходить за кого попало тоже не хотелось. Надо было определяться.

Как-то к сестренке пришел молоденький лейтенант, с которым Женя недавно познакомилась. Надо признать, что по части знакомств с новыми кавалерами Женечка как девушка более дерзкая, бойкая, смелая на несколько порядков превосходила свою старшую сестру и меняла их, что называется, как перчатки. Так вот, пришел этот юноша при полном параде: в белоснежной рубашке под кителем с золочеными погонами, с кортиком (в то время кортик был непременным атрибутом парадной формы не только моряков, но и сухопутных военных) на боку, в блестяще надраенных хромовых сапожках с эффектно наведенной на голенищах гармошкой. В общем, не парень, а загляденье! Надо к тому же сказать, что в те годы послевоенные, вплоть до конца пятидесятых-начала шестидесятых (до печально известного миллионного сокращения в армии и привнесения в нее уголовного элемента: на службу стали брать даже тех, кто был не в ладу с Законом (сидел раньше срок и т.д.); они, видимо, и насадили в армии укоренившуюся впоследствии дедовщину и другие зоновские порядки) к военным как победителям коварного и жестокого врага в образе немецкого фашизма относились в народе с искренней любовью и почитанием. И государство о них заботилось, регулярно, без всяких задержек выдавая им приличное денежное довольствие и обеспечивая их всевозможными льготами. Поэтому ношение формы ее обладателю придавало немало гордости и уверенности в значимости собственной персоны.