Чтение онлайн

Когда на следующее утро мы встретились с Эльзой на остановке автобуса, отвозившего нас в колледж, я не удивился, а скорее, обрадовался, услышав ее сердитый выговор:

—Ты вел себя неэтично, выставляя Джерри таким идиотом. В конце концов, он не учится на медицинском факультете и не занимается философией, как ты.

Что я мог на это ответить? Пожалуй, только одно:

—Если ему и досталось, то всего лишь рикошетом и только за то, что он оказался предметом твоих неумеренных восторгов. А вообще-то мне было даже интересно поспорить с ним. Но самое главное, постарайся все же понять, Эльза: я совсем не хочу доказывать тебе, что все твои друзья хуже меня, просто я делаю все, чтобы стать лучше их.

Стоило ли рассказывать все это Джексону? Он хороший парень, но только очень близким людям важны не только твои поступки, но и эмоции, которые возникают у тебя при их совершении…

До меня не сразу дошел следующий вопрос Гарри!

—Послушай, Дик! А ты можешь поручиться, что в тебе не говорит корпоративизм человека, окончившего университет и поэтому признающего только официальную науку?

—Могу, Гарри, могу!
– наконец-то собрался я с мыслями.
– Наука - она или есть, или ее нет. Это, конечно, в том случае, если понимать под наукой определенный склад мышления, вернее, определенное человеческое мировоззрение, запрещающее принимать что-либо на веру без наличия достоверных теоретических, а еще лучше опытных доказательств. Такие доказательства сравнительно легко получать, а вернее доказывать их достоверность при изучении физических или химических явлений. Но когда дело касается биологии и психологии, то всё становится значительно менее очевидным. Дело в том, что человек до сих пор во многом представляет собой “черный ящик”, который позволяет увидеть только результат воздействия, но не даёт представления о том, каким образом эти результаты формируются. Не случайно “откровения” различных спекулянтов от биологии и медицины прикрываются особенностями человеческой психики, поскольку именно для неё критерии научности все еще остаются наиболее шаткими. Самое интересное, что ложные утверждения, например, в области медицины могут быть не только специально сфабрикованными, но совершенно искренними. Известно ли тебе, что большинство лекарственных препаратов, используемых почти на всем протяжении XX века, в лучшем случае, абсолютные пустышки, и это несмотря на то, что миллионы больных убеждены в их эффективности, испытав их на себе, а сотни тысяч врачей уверены, что достаточно достоверно испытали их на других.

—Прости, но если ты говоришь, что счет идет на тысячи и миллионы, то о какой еще большей достоверности можно говорить?

—Дело не только в количестве, но и в качестве достоверности. Просто до недавнего времени медики не учитывали, а многие не учитывают и сейчас, действие двух очень важных факторов: способности организма к самозащите и наличие двух взаимодействующих “черных ящиков”, самого больного и лечащего доктора, подводящего итог проводимому эксперименту. Благодаря самозащите организма, большинство заболеваний имеют тенденцию к периодическому затуханию, а то и исчезновению. Так что стоит только вовремя применить любую пустышку, и можно говорить о блестящих результатах лечения. При этом и доктор, и больной способны поверить в то, чего им больше всего в данный момент хочется. Вот почему так легко и так трудно помочь больному человеку, все зависит от того, что понимать под словом “помощь”: субъективное и временное снятие проявлений болезни или действительное излечение.

—То есть, ты утверждаешь, что получить объективные данные о состоянии человека нельзя?

— Почему нельзя? Можно. Вот, например, есть такой метод двойного слепого контроля, когда ни больной не знает, что он получил - лекарство или пустышку, ни собирающий результаты врач. Правду знает только человек, осуществляющий общее руководство опытом. Я рассказываю тебе эти медицинские подробности только для того, чтобы ты понял: высказать гениальную идею может даже полный дурак, но доказать её истинность он не сможет. В лучшем случае эта идея всё-таки не пропадёт, а лишь надолго отложится, дискредитированная личностью самого автора. Можно не кончать университетов, но прежде, чем взяться за какую-нибудь проблему, а тем более высказывать своё мнение о ней, надо, как минимум, знать всё, что известно по данному вопросу и владеть методикой научного доказательства.

А титулы и принадлежность к клану научных работников ещё ничего не доказывают и ни о чём не говорят. Более того, даже учёные самого высокого ранга способны проявлять поразительную безграмотность, стоит им оторваться от наезженной колеи хорошо известных проблем. Между прочим, это имеет прямое отношение к моему появлению в этом городишке. Наверняка тебе, как специалисту по чужим секретам, это должно быть известно. Нет? Ну, тогда слушай.

Шеф кардиохирургической клиники, в которой я начинал свою карьеру, был блестящий хирургом, увенчанным всевозможными титулами и званиями. Что заставило его обратить внимание на книжку Гилмора “Бег ради жизни”, я до сих пор понять не могу. Может быть, наступающая старость, обрекающая человека на позор жалких попыток удержать уходящее? Не знаю. Важно, что, прочитав эту книгу, он сразу же оказался в рядах ее самых активных сторонников и пропагандистов. Сейчас, наверное, нет ни одной газеты, ни одного гламурного журнала, как в Штатах, так и в Европе, где бы не появлялись его статьи или интервью, призывающие бегать и прыгать от инфаркта. И под каждым “посланием” стояла подпись человека, обладающая таким набором титулов, что она превращали его слова в “святое писание” для непосвященных. К несчастью, почти никто из читавших, не имел представления о том, что мой шеф, всю жизнь занимался только операциями на сердце, не знал, а, возможно, и не хотел знать самых элементарных азов терапевтической кардиологии, которые обязан знать любой врач-интерн. Ты не медик, Гарри, и поэтому не знаешь, что инфаркт миокарда может возникать не только при полном перекрытии сосуда, питающего сердце, но и тогда, когда только часть просвета сосуда закрыта атеросклеротической бляшкой, а потребность миокарда в кислороде резко возрастает из-за физической или эмоциональной нагрузки. Причем выявить эту потенциальную опасность удается не всегда, даже при самом тщательном обследовании больного в условиях современной кардиологической клиники, не говоря уж о рутинном выстукивании области сердца, как это обычно делают частнопрактикующие врачи. После первых же статей о пользе бега в наше отделение (и если бы только в наше!) хлынул поток бегунов и прыгунов, прибежавших и прискакавших к своему инфаркту. Я несколько раз пытался поговорить с шефом наедине, и каждый раз натыкался на вежливый, но непреклонный отказ. Наконец, устав от этой полупартизанской войны, я собрал все медицинские карты “бегунов”, поступивших к нам, и на ближайшей клинической конференция попросил слова. Я ждал споров, борьбы, но схватка не состоялась: меня просто-напросто лишили слова на конференции, а вскоре и места в клинике. Вот почему мое отношение к любым проявлениям дилетантизма, особенно, воинствующего дилетантизма, действительно личностное и активное. Нравится тебе это или нет!

—Успокойся, Дик, не кипятись! Я вполне разделяю твои чувства, потому что мне это тоже знакомо. Ты хорошо знаешь, что я работал в аппарате нашего президента, но не знаешь, почему я так внезапно его оставил и перешел на рядовую работу в охранной службе. Сведения об этой истории никогда не выйдут из кулуаров Белого дома, поскольку это было бы равносильно предъявлению президенту обвинения в некомпетентности. Дело в том, что при проверке архивных материалов, приготовленных к уничтожению, я сравнил тексты выступлений президента по вопросам войны и мира с их черновиками, сделанными не очень-то грамотными в вопросах внешней политики младшими клерками. Оказалось, что эти тексты абсолютно идентичны. Глава огромного государства, избранник миллионов людей даже не удосужился их предварительно прочитать, я уж не говорю, внести в них хоть капельку собственных мыслей. И это в вопросах, решающих судьбу не только Америки, но и всего человечества. Именно поэтому я и заинтересовался проектом МИНЦ’а, который, как мне казалось, может покончить с проблемой некомпетентности во всемирном масштабе.

—А ты не преувеличиваешь значение вычислительной техники, Гарри? Совсем недавно я прочитал интервью одного из крупных специалистов в этой области, который на вопрос: почему вычислительная техника не может избавить человечество от голода, войн и безработицы, если она, по его словам, может все?
– ответил, что журналисты просто недоучитывают того факта, что задачи машине ставит человек, облеченный властью, а потому и претензии надо предъявлять не к технике, а к людям.

—Может быть, ты и прав, Дик, но именно МИНЦ должен стать первым шагом в этом направлении, во всяком случае, это должно стать одной из важнейших его задач. Но хватит взаимных излияний, давай перейдем ближе к делу - совершенно неожиданно для меня переключился он.
– Ты, наверное, до сих пор недоумеваешь, почему я устроил сегодняшнюю дискуссию между тобой и Монтегю? Но дело в том, что почти до конца вашего спора я просто не знал, с кем из вас я продолжу нашу сегодняшнюю беседу. Могло так получиться, что именно у тебя я попросил бы извинения и распрощался с тобою, во всяком случае, до следующего спортивного поединка. Ваш спор с Монтегю поставил все на свои места, и я искренне рад, что победителем оказался именно ты, потому что в деле, которым я сейчас занимаюсь, мне нужен не просто знающий консультант, но и единомышленник.

Я думаю, что ты в общем-то наслышан о взрыве в лаборатории по изучению электронного интеллекта: по-моему, об этом знают не только все жители, но даже собаки и кошки нашего маленького городка.

—В общем-то, да.

—Вот именно, что, в общем, потому что происшедшее там никому еще до сих пор полностью понять не удалось. Здесь-то мне и нужна твоя непосредственная помощь.

—Прости, Гарри, но я не являюсь ни Шерлоком Холмсом, ни патером Брауном, ни, тем более, инженером-электронщиком. Я надеюсь, ты это не забыл?

—Конечно, нет, но ты действительно убежден, что не существует ни возможностей предвидения, ни передачи мыслей на расстояние?

—По-моему, после всего, что мы с тобой здесь обсуждали, этот вопрос, по крайней мере, неуместен.

—Вот и хорошо, но тогда как же объяснить тот факт, что за десять минут до взрыва некоторые сотрудники этой лаборатории, которые до этого никогда не покидали свои рабочие места раньше времени, оказались где угодно, но только не в опасной зоне?

—Ну и что тут особенною? Либо они, как специалисты, интуитивно почувствовали возможность аварии, либо сами участвовали в подготовке этого взрыва и заранее знали, когда он произойдет.

—Так, да не так. Эксперты в один голос заверяют, что предугадать конкретное время взрыва было практически невозможно. Признаки катастрофы появились ровно за десять минут до ее начала, и увидеть их могли только те, кто постоянно находился у контрольного стенда, но они там и остались, хотя имели шанс спастись и поднять общую тревогу.

—Подожди, Гарри, но что говорят сами спасенные?

—Ровным счетом ничего. Они, как заведенные, твердят одно и то же: им-де просто захотелось встать и выйти, причем это желание было настолько сильным, что они не могли с ним совладать.

—Они что же, почувствовали страх, беспокойство?

—В том-то и дело, что нет! Никаких неприятных или тревожных ощущений, кроме одного острого желания уйти. Как тут не поверить в телепатию?

—Милый Гарри! Даже если отбросить в сторону все те доказательства, которые я сегодня тебе приводил, всё равно остается принцип Оккама, обязательный для любого разумного человека.

—Это что-то о реалистичности подхода к любому вопросу?

—В принципе, да. Ибо если мы не хотим постоянно тонуть в море домыслов и фантазий, то должны создавать новые гипотезы только тогда, когда исчерпаны все объяснения, основанные на достоверных фактах, А поскольку мы с тобой не отвергли реальные пути решения этой загадки, то прибегать к фантастическим домыслам нам, пожалуй, не стоит.