Чтение онлайн

— Ничего. Ты считаешь, что можешь творить дичь, а мы покорно стерпим? Молча утремся и все снесем? Тебе плевать всегда было на то, что происходит у Руса в школе, с друзьями, в душе. Так же плевать тебе было на меня. Ты один, прекрасный, имел значение. Просто с годами ты перестал даже как-то это скрывать.

Я фыркнула. Глотнула чая. Нет, сегодня я выскажусь. Потому что, ну, невозможно же. Бесит…

Саша сидел напротив, вцепившись обеими руками в снифтер. О, как. Того и гляди бокал лопнет.

— Я тебе сейчас скажу то, что раньше мне воспитание не позволяло озвучить, но ты уж потерпи. Это не самая большая плата за твои загулы, знаешь ли.

Мне показалось, или Саша вздрогнул?

Твою же молекулу.

Вот только еще исконного идиотского мужицкого «права налево» мне здесь не хватало. Ё, разводиться сейчас? Да я же не успеваю: сначала сессия и Новый год с Рождеством, потом командировка. Холера, как же не вовремя-то, а?

— Мы жили с тобой мирно, гладко и вполне складно. Как договорились десять лет назад, так и жили. Что-то поменялось сейчас, что ты позволяешь себе плевать на наши договоренности? Пренебрегать мной, сыном? Напомню тебе, что ребенок, получая паспорт, взял себе двойную фамилию. Он теперь Миронов — Коломенский, и хочешь не хочешь: я была, есть и буду в его жизни. И усыновлялись мы тогда же, если ты вдруг запамятовал, кстати. А вообще-то, в следующем году ему восемнадцать. Стукнет и все — ищи ветер в поле, да? Саша, что происходит?

Муж молчит. Сидит, смотрит в стол. И молчит.

Ну, штош. Посидим. Помолчим.

Можно подумать, я экзамены отродясь у неготовых студентов не принимала.

Проходит минут пять. И, когда я уже готова пойти спать, раздается неожиданное:

— Рита. Я не знаю, что сказать.

Ух ты. У нашего профессора и первого переговорщика своего холдинга слов нет?

Во что ж ты встрял-то на старости лет, горе-горькое?

— И что будем с этим делать? — мне остается только недоумевать, я полагаю.

Мгновенная реакция. Но не та:

— Ничего. У нас с тобой все в порядке. Верь мне!

И за руку меня хвать.

Встала, кисть свою освободила, головой покачала:

— Неправда. Ты найди, пожалуйста, слова. Я очень жду.

Тишина мне ответом.

'И мы ускользаем… Мы учимся заново

Вставать, улыбаться, любить и дружить.

Нам кажется, будто мы сдали экзамены

На тему «Как выжить и снова зажить…»

Анна Островская

В этот раз ненавистная суббота мне вполне зашла. Мужики утром тихо разбежались по делам, а дистанционные лекции в тишине квартиры прошли за милую душу. Я пила кофе и вещала о том, что было интересно даже мне самой. Студенты, чувствуя подгорающий тыл и грядущий сессионный ад, смирно слушали и конспектировали даже. Молодцы какие.

Отчитала две пары. Выдохнула.

Практика сегодня отменилась, ибо детишки свои расчетно-графические работы мне на проверку уже сдали. Знай — проверяй.

Отлично. Я сегодня дома. Волшебно.

Рус отчитался, что у них после уроков еще «Что? Где? Когда?» в школе намечается, и он участвует. Ждать его не раньше шести.

Пары у Александра до восьми, если поедет после них домой, то часам к девяти будет.

Замечательно, у меня есть время.

Ох, кто бы мне сказал, что хозяйственные дела так прекрасны? Правда-правда! Не поверила бы, естественно.

Какое счастье спокойно менять постельное белье, грузить посудомойку, не спеша протирать пыль, мыть полы и развешивать стирку в тишине. Когда никто не крутится под ногами. Не требует еды-воды и внимания. Или срочно решить, подсказать, подобрать цитату, погладить, зашить, вот тут, совсем чуть-чуть.

Боже, можно даже бегать в трусах и сыновней футболке по дому и грести-грести-грести!

Какое счастье!

Вот такую меня: взмокшую, лохматую, полуодетую, босую и поймал в объятья Влад Львович, что привез, оказывается, на подписание готовые документы для публикации. Сначала, автоматически открыв дверь в ответ на требовательную трель звонка, я даже не сориентировалась. Думала: ну, соседка Любовь Сергеевна за картошкой или яйцами заскочила или доставка чего-нибудь нужного Русику прибыла.

А там сюрприз.

И горячий шепот на ухо:

— Моя зимняя девочка! — ничуть меня не отрезвил. Так, заставил сомневаться в собственной адекватности и нормальном восприятии реальности.

Ну, когда такое было, чтобы резко жарко и сразу всей мне?

Сильные жесткие руки, прижимающие к крепкому, горячему телу, прямо к затянутой тонким хлопком футболки пламенной груди в распахнутой куртке.

И поток страстных и нежных признаний в макушку, пока я укачиваюсь в этих невозможных объятьях.

Я же не пила ничего?

— С ума сводишь меня, Марго! Моя Королева! Душа моя!

И короткие быстрые поцелуи в волосы.

Пресвятые просветители… идите лесом. Не до вас. Вот не до вас сейчас. Совсем.

Уткнуться носом в горячую шею, вдыхать свежий и острый аромат незнакомого мужчины. Он пахнет дымом несбывшихся надежд, смолой сгоревших мечтаний и солью моих грядущих слез.

Бергамот. Кедр. Пачули.

И нет на свете запаха ярче, роднее, нужнее. И больнее.

Так что душа рвется из меня вон. Застревает в горле плотным острым комком. Не вздохнуть. Только беззвучные слезы текут.

Но это жизнь, и здесь за все надо платить. А за удовольствия и нечаянное счастье — самый дорогой тариф. Такие дела.

И я стою, обалдевшая от силы обрушившихся на меня чувств. Ослепшая от слез и эмоций, о которых давным-давно забыла. Переполненная восторгом и паникой настолько, что трудно дышать.

А он обнимает меня за плечи, целует макушку и со словами:

— Моя невозможная снежная девочка, — сбегает вниз по лестнице, оставляя меня в полном шоке и смятении.

Но глаз Саурона смотрит на нас, поэтому совершенно закономерно среди всех этих новых душевных метаний с терзаниями получить внезапную помощь зала, так сказать.

А кто лучше всего приведет дочь в чувство? Вера Павловна, без сомнений.

Неурочный звонок оказался дюже кстати. Я была так ошарашена явлением Влада и его словами (про действия можно я подумаю не сейчас?), что первые минут десять совершенно не слышала мать, хотя слушала и даже угукала к месту.

А потом выхватила:

— И я говорю тебе — не вздумай разводиться! Сашенька тебя столько времени терпит, столько лет о тебе заботится. Ты неблагодарная, Рита! Это ужасно. Что скажут родственники, а тетя Лена с Олей? Какой позор! Не смей, слышишь!