Чтение онлайн

Так что Ирма пошла прежде всего в свою квартиру, но там она не бросила пакет с мушиной бумагой куда попало, а стала думать, куда его положить, словно бумага была ворованная и словно ее искали, за нею гонялись. После долгих раздумий и прикидок она сунула листы мушиной бумаги в шкаф, в белье. Но вскоре взяла их оттуда, ей пришло в голову, что бумага ядовитая и яд может перейти в белье, а с белья в тело. Она обернула пакет несколько раз белой бумагой и хотела уже положить на прежнее место, но теперь сверток не умещался там, он стал слишком большим, когда она обернула его бумагой. Ей надоела эта возня, она просто кинула сверток на стол и сказала себе: «Сюда же все равно никто не придет, а если и придет, какое ему дело до этой мушиной бумаги». Так и лежал сверток на том же месте, и Ирма ушла, ей не хотелось оставаться здесь дольше, чем было нужно.

Медленно брела она на окраину к тетке. Дорога была ей знакома, и шла она как бы ощупью, ни на кого не оглядываясь, тупо и бездумно. Все казалось пустым, зряшным, неопределенным, безразличным, лишь лицо молодого человека с голубыми глазами померещилось ей раза два с удивительной ясностью, — лицо того самого молодого человека, у которого она купила ядовитую мушиную бумагу. «Кузнечик», — машинально повторяли ее губы.

У тетки никого дома не оказалось. Это простое обстоятельство вдруг как бы дало Ирме ощущение жизни. Ее мысли заработали живее, все вокруг стало яснее, все как бы вдруг обрело значение. Она стала искать ключ в потайном местечке и наконец нашла. Вошла в квартиру. Все было, как она помнила. Значит, тетя, видимо, стирает белье, а Лонни на фабрике. Ирма вышла из квартиры, заперла дверь, положила ключ в ридикюль и решила идти, но снова вернулась, достала ключ и спрятала в прежнее место, в тайничок. Затем торопливо вышла на улицу, добежала до первого угла, где обычно стояли такси, увидела там одно, села в него, поехала к себе на квартиру, взяла там белый сверток и вернулась обратно, на окраину, потом рассчиталась с шофером, заплатила больше, чем нужно, не стала ждать, пока дадут сдачи, махнула рукой и поспешила в квартиру тети. Ключ был там, куда она его недавно положила. Но когда она стала торопливо открывать квартиру, из двери напротив вышел старик в очках и принялся смотреть. Ирма испугалась, словно ее застали на месте преступления, беспомощно взглянула на старика. Тот сказал:

— Так это вы, сударыня, а я думал, кто это здесь ходит.

— Да, я, — произнесла наконец Ирма. — Тетя белье стирает?

— Нет, наверное, — ответил старик, — она говорила, что пойдет на кладбище.

— Я дождусь, пока она придет, — сказала Ирма и, словно торопясь, открыла дверь, вошла. Сейчас же зажгла примус, чтобы согреть воду. Только когда вода была уже на огне, она сняла шляпу и пальто. Стала искать маленькую миску, не нашла чистую, взяла алюминиевую кастрюлю, но она оказалась слишком большой. К тому же металл может дать привкус, может дать окись, подумала Ирма, и ей стало приятно, что она изучала в школе, что к чему. Теперь ей эти знания понадобились. Никогда не узнаешь наперед, где и когда они понадобятся, вот и хорошо, что изучала бог весть что. Думая так, Ирма попробовала воду, которая была лишь чуть теплая. Господи, сколько это отняло времени! Тетя может вот-вот вернуться с кладбища. Но где же взять подходящую посуду? Она должна быть маленькой, эмалированной или стеклянной. Эмалированной здесь вообще нет. Ах да! Посуда должна быть такой, чтобы из нее хорошо было лить воду в стакан. Значит, это не глубокая тарелка, из которой не выльешь в стакан. А вообще-то тарелка удобна — бумага вся уместилась бы в ней, только долей воды и помешай палочкой, чтобы разошелся яд. Рассуждая так, Ирма забыла про воду, и она закипела, только тут женщина как бы пробудилась от сна. Она взяла маленькую миску, засаленную, с остатками пищи, и принялась ее мыть. Налила горячей воды, так что обожгла пальцы, но как будто не ощутила этого, ведь теперь ей было безразлично, горячо или не горячо, только бы скорей вымыть миску. Когда это было сделано, она тщательно вытерла ее, поставила на стол, взяла из свертка мушиную бумагу и разложила на дне миски. Глубокая тарелка была бы лучше, но из нее не выльешь в стакан, поэтому пусть уж будет миска… Налила горячей воды на листки мушиной бумаги — плеснула раз, другой, третий. Слишком много. Надо бы поменьше… Пригнула, почти прижала ко дну ядовитые листки, они слиплись на дне миски. Значит, не беда, что они в миске, а не в тарелке… Пока бумага мокла, Ирма взяла стакан, посмотрела на свет, налила из кастрюли остатки теплой воды, как следует помыла его и вытерла. Потом положила в него сахарного песку одну ложку, вторую, но подумала, что это слишком много, отсыпала, подумала снова, что отсыпала слишком много, прибавила на кончике ложки, успокоилась. Задумалась ненадолго, взяла нож, выбрала в дровах ветку и вырезала палочку — мешать ею воду в стакане, чтобы разошелся сахар. Ведь молодой человек в аптечном магазине, этот голубоглазый кузнечик, говорил, что надо насыпать сахару, чтобы было сладко и приманивало мух. И та, которая сунет хоботок, протянет ноги… Ирма помяла листки в миске. Вода стала желтой, довольно желтой. Значит… Она влила желтую жидкость в стакан, заполнив его до половины. Достала из миски бумагу и выжала ее над стаканом. Жидкость зажурчала, часть ее попала на стол. Ирма вытерла стол тряпкой. Помешивала жидкость в стакане, пока не растворился сахар. Надо было снять с кровати белое покрывало, она вдруг заметила, что в задней комнате две кровати и в передней еще третья, из чего следовало, что взят жилец, который спит вместе с Лонни в задней комнате, как когда-то она, а тетя — по-прежнему в передней. Ирма залпом выпила жидкость из стакана, увидела незадернутые шторы на окне, аккуратно затянула их и легла в кровать…

Когда тетя Анна вернулась домой, она не нашла ключа там, куда его клала, не поверила себе самой, стала вспоминать, пробовала дверь — на замке ли она, ощупала рукой другие тайнички, но ничего, ничего не нашла. Пошла спросить у старика в очках. Когда узнала, что пришла племянница, вернулась к двери, опять попыталась ее открыть, нагнулась посмотреть в замочную скважину. Ключ был с той стороны, она постучала, лязгнула ручкой двери, закричала. Но ничто не помогло, в квартире было тихо. На тетю Анну напал страх, который все рос, когда старик в очках сказал, что госпожа вела себя как-то странно, но он не обратил сразу на это внимания. Тетя Анна побежала к окну, попыталась взглянуть в него, но ничего не было видно, шторы были затянуты. Что делать? С чего начать? Как открыть дверь? Позвать полицию? Нет! Она побежала на угол улицы, куда бегала и Ирма, увидела такси, села в него и поехала в центр города к мастерской, где работал Ээди Кальм, он-то наверняка сумеет открыть дверь.

А тому, что тетя Анна помчалась за Ээди Кальмом, были свои особенные причины. После замужества Ирмы Ээди стал время от времени и все чаще заходить к тете Анне и ее дочери Лонни, это были единственные люди, с которыми он мог говорить об Ирме, — вернее, единственные люди, которые беспрерывно рассуждали о странной судьбе Ирмы, не спрашивая, хочет ли кто-то слушать их разговоры или не хочет. А Ээди был одним из тех, который всегда жаждал слушать что-либо об Ирме. Когда же он слушал, ему становилось хорошо. Даже когда прыткая и словоохотливая Лонни начинала говорить о чем-нибудь другом, а не только об Ирме. Они постепенно становились друзьями, вместе ходили в кино и даже раз-другой в театр, летом вместе гуляли, ездили за город и брали лодку для катанья в море. Теперь они чувствовали себя женихом и невестой, и тетя Анна твердила дочери при каждом удобном случае — мол, возьмись за ум, будь разумна, перестань валандаться с другими, не отпугивай парня от себя.

И вот тетя Анна торопилась за помощью к Ээди, к своему будущему зятю, чтобы, если и случится что-то такое, не было чужих глаз. Но когда тетя Анна увидела, как поразила ее весть Ээди, как побледнел парень и «обратился как во прах земной» или «воскрес в копоти и дыму мастерской», — так рассказывала тетя сама, что она увидела, когда пришла к Ээди со своей страшной вестью, — и вот когда тетя Анна все это увидела своими собственными глазами, она и сама стала почти как прах земной, ее материнское сердце сразу догадалось, что, если речь идет об Ирме, парень этот никогда и не вспомнит о Лонни. Эх, она поступила бы умнее, ежели бы обратилась к кому-то другому, неважно к кому, хоть в полицию, но только не к Ээди!

Но теперь уж ничто не изменишь, делу был дан ход, надо было ехать вместе. И с этой минуты происходило все так, как будто не сама тетя Анна участвовала в хлопотах, а Ээди, Ээди Кальм, чужой молодой человек, вроде бы жених ее дочери Лонни, который, однако, ведет себя и поступает так, словно никогда ничего не слышал о Лонни. Даже в автомобиль они сели… сперва Ээди, а тетя Анна потом.

И когда они доехали, Ээди как полоумный бросился в ворота, крикнув шоферу, чтобы тот подождал.

Тем временем вернулась с фабрики Лонни и разговаривала с другими любопытствующими перед дверью квартиры, но Ээди ее и не заметил. Лонни задала ему, своему жениху, кое-какие вопросы, однако Ээди будто не слышал. Тут и Лонни поняла, что она для Ээди по сравнению с Ирмой пустой звук, ничего не значит, и у нее тоже, как и у матери, слезы выступили на глазах, обе они будто загодя плакали о несчастной судьбе своей милой родственницы.

Ээди в это время работал с проворством и ловкостью обезьяны: вытолкнул ключ из замка, который со звоном упал на пол, и затем легким усилием отпер замок. Люди толпой устремились в квартиру утолить любопытство. Но не успели они что-то заметить, как Ээди обхватил своими прокопченными руками лежащее на постели почти бездыханное тело, одетое в яркое платье, и крикнул сердито: «Берегитесь!» Быстрыми шагами поспешил он между зеваками в коридор, оттуда — на улицу, к автомобилю, где рявкнул шоферу: «Откройте!» И когда шофер исполнил его приказ, молодой человек просунул в автомобиль свою ношу и сел с нею рядом сам.

В следующую минуту в воротах двора на окраине только и было видно что небольшую толпу любопытных, которые обсуждали происшествие. Но это длилось недолго, так как ни у кого не было о чем говорить — никто ничего не знал. Больше всего мог сказать старик в очках, но и его сведения были столь скудны, что вскоре истощились, хотя он и повторял свое и так и сяк.

Тетя Анна и ее дочь Лонни тотчас выбрались из толпы, но автомобиля уже не было перед домом, он мелькнул за ближайшим поворотом. Они обе охотно поехали бы тоже, по крайней мере, тетя Анна, ведь было неприлично, что Ээди Кальм, этот чужой молодой человек, поехал с женой другого; но Ээди поступил так, словно чужим был не он, а все прочие, и в числе их тетя Анна и Лонни. И им ничего не оставалось делать, как лишь ожидать, вернется ли Ээди и когда, чтобы узнать у него, что же такое стряслось. Войдя в квартиру и закрывшись на ключ, чтобы никто не надоедал, Лонни сказала матери:

— Что это за музыка с ней! Полезла в высший свет, распушила хвост, а умирать пришла к нам, не нашла другого места!

— Да уж, один бог ведает, что это значит. Когда она последний раз была здесь, сказала, что они едут отдыхать в деревню на свой хутор, там у них вроде новый дом, зеленой краской выкрашен, под цвет леса, — сказала мать.

Вот и все, что было у них серьезного сказать об Ирме и ее обстоятельствах. Все остальное, о чем бы они ни говорили, были пустые предположения и догадки. О том же, что больше всего беспокоило их души, ни та, ни другая не хотела первой заговаривать, или если они делали это, то не прямо, а вскользь, как будто дело их не касалось. Наконец матери надоел этот разговор обиняками, и когда Лонни принялась клясть весь мужской род, мать, вздыхая, промолвила:

— Что поделаешь, дочка, старая любовь не ржавеет.

Эти простые слова как бы прорвали плотину, и Лонни расплакалась, будто ей уже было известно, что и на этот раз она зря ходила в невестах. Наконец она сказала матери с упреком:

— Нужно было тебе ездить за ним! Как будто во всем городе нет других слесарей, которые могли бы открыть дверь.

— Да уж не знала я. Где был мой старушечий разум, зачем я за ним поторопилась, у нас и здесь есть свой мастер, который справился бы с делом, — сказала мать.