Чтение онлайн

Больше Ээди не слушал, иначе он должен был бы заговорить сам, ведь он знал обо всем лучше. Но он не хотел говорить, он не хотел вдаваться в объяснения, что разговоры о совести, о самоубийстве ошибочны, ведь не было ни совести, ни самоубийства, а было просто убийство, да еще потому, что нет у людей совести. Человек со спокойной совестью может отправить ближнего на смерть, может поступить как последний проходимец и не почувствует никаких угрызений, так как он прохвост. Человек — прохвост, этот умерший человек — прохвост, и поэтому он должен был умереть, а он, Ээди Кальм, убил его, пусть все это знают, пусть знает весь мир, что он убил прохвоста, у которого не было совести.

Так мог бы сказать Ээди всем этим людям здесь, которые не знали истинного положения вещей, но он не хотел говорить это сейчас, да и зачем говорить такие вещи посторонним людям, если на то есть полиция. Ээди скажет полиции, как все на самом деле было.

Но полицию, видимо, совсем не интересовали слова Ээди, полицейские со спокойной душой сели в автомобиль и уехали с места преступления. По их мнению, все было просто и ясно: семейная драма, каких в наше время много. Жена пыталась отравиться мушиной бумагой, муж стреляется, к тому же еще на квартире любовницы. Первая же пуля смертельна, но рука как заведенная нажимает на курок еще раз; однако эта пуля попадает в пол. Права на ношение оружия нет, достал револьвер где-то на стороне — придется конфисковать. А то, что письмо в полицию аккуратно положено в конверт, тогда как несколько строк жене оставлены на столе вместе с конвертом без адреса, как будто забыты или будто самоубийце во время его приготовлений кто-то помешал, — мадам Полли объяснила весьма просто. Как раз в ту минуту, когда господин Всетаки писал за столом, в квартиру позвонили, мадам Полли открыла, в дверях стоял какой-то молодой человек, который сказал, что он пришел от госпожи Всетаки и хочет встретиться с господином Всетаки. Мадам Полли оставила молодого человека ждать и сообщила о пришедшем господину Всетаки. Господин Всетаки просил гостя войти, но едва мадам Полли успела повернуться к дверям, как раздались выстрелы. Молодой человек, который все видел или, по крайней мере, слышал, выбежал в дверь сообщить госпоже Всетаки, отчего она и поспешила на место несчастья. Таким образом, надо полагать, господин Всетаки в ту минуту, когда пришел человек от его жены, уже закончил письмо, предназначенное для полиции, а для жены еще лишь писал. Боясь, что ему помешают исполнить задуманное, он не надписал конверта и оборвал свою жизнь до того, как кто-либо смог ему в этом помешать. Таково было психологически правдоподобное объяснение, со слов мадам Полли. Прибывшая на место госпожа Всетаки могла лишь подтвердить объяснения мадам Полли, касавшиеся молодого человека, то есть Ээди Кальма. Он действительно принес ей весть о смерти мужа. У них до того был разговор о самоубийстве, и она, госпожа Всетаки, сказала молодому человеку, что сколько бы он ни следил за нею на квартире у тети, она все равно покончит с собой, потому что не хочет больше жить. Поэтому молодой человек и выбежал от нее, пошел сказать это мужу. Вот так он и оказался там в эту роковую минуту.

Когда полиция ушла из дома и две женщины остались наедине, в первые минуты они предались своим чувствам, каждая по-своему. Но потом произошло то же странное явление, которое случилось, когда Ирма рассказала тете историю своей любви. В тот раз тетя плакала и была несчастнее, чем сама Ирма, и сегодня казалось, что несчастье мадам Полли гораздо больше, чем Ирмино. Было ли это оттого, что мадам Полли пережила событие с самого начала, или она сильнее, чем Ирма, любила покойного? Возможно ли, чтобы кто-то мог любить Рудольфа больше, чем она, Ирма? Судя по состоянию мадам Полли, это все же можно было предположить. Под конец Ирме стало жалко ее, она встала со стула и подошла к дивану, на котором мадам Полли содрогалась от рыданий. Но не успела Ирма присесть на диван или притронуться к плачущей, как прозвенел звонок. И тут с мадам Полли произошло внезапное превращение: она вскочила с дивана, будто вообще не содрогалась на нем в плаче или только делала вид, что плачет, поправила прическу, прислушалась, как будто звонок должен был прозвенеть еще раз, и вышла открывать дверь.

— Ах, это вы! — сказала она. — Заходите, госпожа Всетаки здесь.

Сквозь открытые двери Ирма увидела, что это Ээди, и ей вдруг вспомнилось, что он сказал у тети что-то плохое или она, Ирма, так поняла сказанное им. И Ирма вышла навстречу молодому человеку. Но он будто и не заметил ее, прошел из прихожей в комнату и сел на первый попавшийся стул, где сидел, сгорбившись, какое-то время, не произнося ни слова. Ирма хотела было спросить у него, с каким плохим известием он пришел к ней, но слова остались при ней, так как он сказал, пытаясь изобразить насмешливую улыбку:

— Знаете, что говорят люди на улице? Будто господин Всетаки сам покончил с собой. Пыталась покончить жена, но покончил муж, потому что у него была совесть.

Говоря эти слова, Ээди смотрел перед собой в пол. Взгляд Ирмы скользил от говорившего к мадам Полли и обратно. Воцарилось молчание. Ирма не выдержала и сказала, отвечая Ээди:

— Но это же так и есть, люди правы, только ты сначала…

— Я сказал, что убью его, и я убил его, потому что у него не было совести, а у меня есть, — горячо перебил Ээди.

— Дорогой, ты с ума сошел, — сказала Ирма.

— Спроси у нее, спроси, пусть она расскажет! — продолжал Ээди, указывая на мадам Полли.

— Госпожа Полли уже рассказала, я все знаю, — сказала Ирма. — А вот здесь и последнее письмо Рудольфа ко мне, на, прочти, если хочешь. — Ирма взяла сложенный листок, который она уже спрятала за пазуху, и протянула молодому человеку. Пока он таращил глаза, читая листок, Ирма рассказала: — Другое письмо для полиции — он, Рудольф Всетаки, в здравом рассудке и просит в своей смерти никого не винить.

Ээди, прочитавший слова: «Мой кузнечик, я все еще люблю тебя, будь счастлива!» — остолбенев, большими, застывшими глазами уставился на Ирму, потом на мадам Полли, которая спокойно выдержала взгляд молодого человека. Наконец он опустил глаза и произнес как бы про себя:

— Значит, я в самом деле сошел с ума.

Но немного погодя он вскочил со стула и вскричал:

— Нет, я все же не сумасшедший! Ведь я здесь уже во второй раз? Да или нет? — обратился он к мадам Полли.

— Да, — спокойно ответила она.

— Ну и значит, я убил его, — заключил Ээди.

— Нет, молодой человек, вы только слышали или видели, как он стрелялся, и только. И после этого выбежали в дверь. Зачем вы хотите вдруг сделать себя убийцей, я не знаю, но, может быть, вы хотите стать героем в глазах госпожи Всетаки, это единственное объяснение, — с прежним спокойствием говорила мадам Полли.

— Ээди, тебе не стыдно так меня обманывать? — вставила Ирма.

Но Ээди впадал все в большее возбуждение, он задыхался, размахивал руками, хотел, казалось, что-то сказать, но не находил слов и стал наконец рыться в карманах.

— У меня был револьвер, — запыхавшись, говорил он, — я зарядил его и положил в карман — и вот его нет у меня. Куда же он делся, если я не убивал? Куда я его дел? Кто взял его у меня из кармана?

— Не знаю, — сказала мадам Полли.

Но Ээди начал все припоминать, все до самых мелочей, говорил о своем приходе, о том, как дрожал на лестнице, о своем страхе за дверью, о том, как вошел, о приятном голосе господина Всетаки, о том, как вошел в комнату, как стрелял, об ударе по руке, о том, как револьвер упал, о бегстве из квартиры. И вдруг в глазах его сверкнула радость. Он поднял рукав пиджака на правой руке, он отвернул рукав, подошел к мадам Полли, показал ей фиолетовое пятно на руке и сказал:

— Вот, вы ударили по руке, и поэтому вторая пуля не попала и револьвер вывалился у меня…

Тут нервы мадам Полли не выдержали, она сгорбилась на стуле и стала всхлипывать. Ээди повернулся к Ирме и сказал ей:

— Теперь ты видишь, я все-таки убийца.

Но Ирма была как восковая статуя, и взгляд ее как-то странно скользил, не задерживаясь на Ээди. Он постоял перед ней немножко, потом отошел к стулу, сел на него, и губы его по-ребячески скривились. Прошло несколько мгновений. Затем Ирма, как лунатик, подошла к стулу, на котором сидел Ээди, стала за его спинкой и положила левую руку парню на голову, держась правой за спинку стула, словно боялась упасть. Левая рука ее на голове у парня сначала лежала спокойно, потом стала теребить волосы и затем дергать их все сильней, словно хотела вырвать из головы. Молодой человек сидел спокойно, будто и не замечал, что делает рука Ирмы.

— Как же ты мог это сделать, если ты любишь меня? — сказала наконец Ирма. — Я же люблю только его.

— А я люблю только тебя, все потому, — ответил молодой человек, взял ее за руку, которая как бы замерла, перестала дергать его за волосы и просто лежала на его голове, потянул ее вниз, словно хотел поцеловать, но все же не сделал этого, только прижал к своей щеке, так что кончики ее пальцев доставали до губ Ээди. Ирма нагнулась над стулом к своей руке и будто хотела обнять за шею молодого человека, но нет, у нее не оказалось ни этого, ни какого-либо другого желания, она просто стояла, нагнувшись над стулом, когда убийца ее мужа прижимал ее руку к своей щеке, будто он утопающий, который хватается за соломинку.