Чтение онлайн

В таком состоянии и застала их Лонни, когда пришла со своей фабрики, как всегда, пропахшая сладкими запахами. Разумеется, мать и ей все досконально растолковала и объяснила, но она сделала это потихоньку, улучив минутку, когда Ирма была в другой комнате. Пришлось прояснить дело и для Ээди, но еще тише, чем для Лонни. Это было тем легче сделать, что Ээди не задавал никаких вопросов, будто ничто его ни капельки не интересует. Он даже ни разу не взглянул на тетю Анну, то потуплял взгляд в пол, то обращал его к окну, как будто ему было немножко стыдно и неловко слышать это. Так что в тот же вечер все уже знали о случившемся с Ирмой, но никто больше вслух об этом не говорил, хотя у всех неспокойно было на сердце. Было так ужасно много непонятного, необъяснимого и загадочного в этом событии, что толковать о нем можно было бы хоть целый вечер и всю ночь напролет, и все равно вопросам и ответам не было бы конца.

На следующее утро Лонни и Ээди пошли на работу, а тетя осталась с Ирмой дома. Так повторилось еще два-три дня. Потом тете пришлось идти стирать белье, и Ирма надеялась, что наконец-то она может остаться одна. Но она ошиблась, так как вместо тети остался дома Ээди, который все корпел и возился над каким-то старым замком. Ирма ждала часов до десяти, и поскольку Ээди все не уходил, спросила его:

— Почему ты сегодня не идешь на работу?

— Работы нет, — ответил Ээди, не поднимая головы от куска железа, который пилил. — Вот я и подумал в доме то да се помастерить, но если это мешает тебе, я могу и не делать, никакой горячки тут нет.

— Ах, значит, когда тетя ушла из дому, у тебя вдруг не оказалось работы? — спросила Ирма, словно не слышала длинного объяснения Ээди. — Станешь мне еще врать и ты? Скажи сейчас же прямо, что остался следить за мной. Вы не решаетесь оставить меня одну, вот и все. Долго вы еще будете сторожить меня? Ведь я здоровая и могу пойти, куда захочу, и делать, что мне заблагорассудится.

— Делать это ты не можешь, пока я жив, — сказал Ээди.

— Что, ты запретишь мне? — спросила Ирма.

— Запрещу, — сказал Ээди.

— Вот увидишь, я сейчас оденусь и пойду, — пригрозила Ирма.

— Что у тебя за злость такая на меня? — спросил Ээди и обернулся на скамейке в сторону Ирмы, которая стояла в проеме между комнатами. — Ты уже знаешь, что я с Лонни жених и невеста?

— Нет, это я не знала, но о чем-то догадывалась, — ответила Ирма.

— Теперь можешь знать и то, что теперь я на Лонни не женюсь, — объяснил Ээди. — Раз есть ты, я ни на ком другом не женюсь.

— Вот оно как! — то ли насмешливо, то ли удивленно воскликнула Ирма. — Потому-то ты и сторожишь меня! Нет, дорогой, ты зря стараешься. Женись, ради бога, на своей Лонни и оставь меня в покое!

— А куда денешься ты? Надеешься вернуться к этому прохвосту? — с какой-то горячностью или возбуждением спросил Ээди.

— Нет, возвращаться я не могу, да и не хочу, но я люблю этого прохвоста и потому не хочу больше жить, — сказала Ирма.

Тут молодой человек вскочил, подошел прямо к Ирме, нагнулся к ней, словно хотел напасть на нее, взглянул пронзительным, диким взглядом ей в глаза и решительно сказал:

— Ирма, если ты не оставишь свои мысли о самоубийстве, я убью его!

— Кого? — не понимая, спросила Ирма.

— Твоего прохвоста! — крикнул Ээди. — Сначала я убью его, а потом можешь и ты убивать себя, если хочешь.

— Я с собой покончу, можешь быть уверен, — убежденно сказала Ирма.

— Тогда я пойду убью его, — сказал Ээди, повернулся, бросил напильник, который держал все время в руке, на стол, снял с вешалки пиджак, натянул его на блузу, не забыл надеть и шапку и, не сказав больше ни слова, вышел в дверь. Ирма все время стояла на прежнем месте, в дверном проеме, она безразлично смотрела на молодого человека, не видя, что он делает, и думала, грустно улыбаясь про себя: «Бедный малый, он пытается испугать меня, но совсем не знает, что меня невозможно больше чем-либо напугать».

Когда «бедный малый» ушел, Ирма облегченно вздохнула. «Наконец-то я одна», — подумала она, потянулась и легла в постель, забылась в гнетущем полусне. Сколько она дремала, этого она не знала, но ей снились всякие страшные видения, и она содрогалась всем существом. Она все еще вздрагивала, даже когда проснулась. Ей вдруг вспомнилось выражение лица Ээди, жутковатый блеск его глаз и его угрожающие слова — и все с такой призрачной отчетливостью, — и она почувствовала, что лгала себе, когда сказала, что ее больше невозможно чем-либо напугать. Она испугалась, испуг овладел всем ее существом с первого же мгновенья, когда Ээди стоял перед ней такой страшный и говорил; она только не знала вначале, как сильно она боится. Но сейчас она вдруг это узнала, почувствовала и держалась обеими руками за сердце, испытывая неимоверный страх.

Оставив Ирму одну, Ээди устремился самым коротким путем к квартире мадам Полли, представив себе, где она находится, по объяснениям тети Анны и Лонни. И теперь ему вдруг показалось, что решил он убить «этого прохвоста», как он его называл, еще когда услышал подробный рассказ о судьбе Ирмы. Он проклял «этого висельника», еще когда поднял Ирму с постели и помчался с нею в больницу, но мысли об убийстве тогда у него не было, или если и была, то совсем неосознанная, а то и просто как отклик на то, что он думал в кино, когда сидел внизу, а этот «паршивый пес» — с Ирмой вверху, на балконе. Тогда ему было вдруг неведомо откуда явившееся видение, что он встает со своего места и идет наверх, идет и садится в той же самой ложе, где сидят они вдвоем, и в первый же миг, когда свет в зале гаснет, хватает «прохвоста» и молча, без лишних слов, швыряет его вниз.

Это видение мерещилось ему так, будто он по-прежнему сидел на своем месте и в то же самое время наблюдал за собой со стороны: вот он встает, идет наверх и разделывается с «этим висельником», как будто он ради этого и раздвоился, разделился надвое. Он даже повернулся и взглянул вверх, будто дожидаясь минуты, когда его видение станет действительностью. Но этого не произошло, и он решил: дело в том, что невозможно же сбросить кого-то вниз, чтобы при этом не пострадали невинные люди, сидящие в кино и не думающие ни о чем плохом. Да, именно потому прохвост этот и не полетел вниз, подумал Ээди, другое дело, если бы зал был полупустым и он упал бы на свободные стулья.

Все это вспомнилось ему, когда он спешил на квартиру мадам Полли, вспомнилось, пожалуй, лишь потому, что он уже однажды хотел быть там и положить всему конец. Было скучно и безотрадно шагать по улицам, поворачивать за углы, невольно смотреть на лица людей, слушать их безразличные слова, даже смех — все это в самом деле было так безотрадно и скучно, что хоть возвращайся назад, откуда вышел. Чтобы этого не произошло, он вспоминал обстоятельства, которые доказывали, что сейчас он идет не ради какого-то каприза, но его к тому принуждает давний и твердый замысел. Если он повернет назад и не сделает того, что требует голос крови, у него не останется иного выхода, как поступить с собою так же, как пыталась поступить Ирма и от чего она еще не отказалась. Не стоит и жить на белом свете, если ты не слушаешь голоса своей крови.

Наконец-то, слава богу, он на месте: двухэтажный деревянный дом, в котором только две квартиры, одна наверху, другая внизу, вход сбоку, через железные ворота, под окнами маленький садик с двумя деревьями и кустарником. Мадам Полли живет, кажется, на втором этаже. Ээди поднялся по нескольким ступенькам к парадному, открыл его и вошел на площадку перед дверью первого этажа. Когда он всходил по деревянным ступеням, в груди у него забилось сердце: а что, если его нет дома? Тогда все пропало, Ээди отчетливо чувствовал, что снова, второй раз, он не сможет прийти сюда. С каждой ступенькой страх его возрастал, он дошел до двери верхнего этажа и, почти задыхаясь, остановился, не решаясь протянуть руку к звонку. Он знал, что стоит перед роковым мгновеньем. Вся его жизнь и будущее зависят от того, здесь ли тот, кого он ищет, или не здесь. И он так боялся его не застать, что готов был трусливо спуститься вниз по лестнице. Но за дверью послышались шаги. Это все решило. Могут открыть дверь и увидеть его здесь, жалкого и беспомощного. Все равно что, только не это! Он поднял руку и нажал пальцем на кнопку. Все его тело охватила дрожь, так что, когда открыли дверь, он едва смог спросить. Но как только ответили, что господин Всетаки дома, он сразу же совершенно успокоился.