Чтение онлайн

— Почему вы убежали, барышня? Что с вами было?

— Когда я нагнулась, у меня закружилась голова, мне стало дурно, у меня слабое сердце, — сказала Ирма.

— Бедняжка! — пожалел ее господин Всетаки и прибавил совсем другим тоном: — У меня тоже голова закружилась, но дурно не было.

— Вам компресс ударил в голову, — объяснила Ирма.

— Кто его знает, может, действительно компресс, — удивился господин Всетаки и посоветовал Ирме поскорее лечь спать, он сегодня ни в чем больше не нуждается.

Дни шли обычной чередой: хозяин бывал дома сравнительно редко, чаще всего приходил только поздно ночью — спать, а то и вовсе не приходил. А когда и бывал дома, то разговаривал с Ирмой как можно меньше, казалось, ничуть не интересовался ее заботами и делами, не обращал внимания и на то, в каком платье ходит его служанка.

Ирма следовала примеру хозяина. И она пыталась жить как можно независимей и уединенней. Она даже не спрашивала деньги всякий раз, когда они кончались, покупала все, что нужно, в долг или тратила свои, лишь потом предъявляя хозяину счет. Порою казалось, что не Ирма в служанках у господина Всетаки, а господин Всетаки на пансионе у Ирмы — живет себе в трех прекрасных комнатах, в то время как сама хозяйка ютится в комнатушке за кухней. А почему бы и не так, если это устраивает обоих?

Ирма довольно часто выходила из дому, как только являлся хозяин, — он обычно не препятствовал этому. Она шла к тетке, в читальню или — учиться печатать на машинке; поскольку с бухгалтерскими курсами до праздников ничего не получалось, Ирма решила использовать свободное время на то, чтобы понатореть в машинописи. Она и тут задумала было поступить на какие-нибудь курсы, однако господин, с которым она говорила об этом, объяснил ей, что никаких курсов машинописи нет, а есть система. Система — и никаких курсов! А система оказалась очень простой: господин дал Ирме пишущую машинку, дал ей чистую бумагу и дал еще исписанную бумагу, с которой Ирма должна была перепечатывать на машинке.

И вот, значит, Ирма ходила к господину, который рассказал ей о его системе машинописи, переписывала текст на чистую бумагу и платила ему за это установленную плату. И ей пообещали, что в будущем, когда научится, она сможет перепечатывать без всякой платы. По словам господина, для Ирмы это очень выгодно: во-первых, она научится печатать на машинке; во-вторых — изучит всевозможные бумаги; в-третьих — станет разбираться в различных запутанных и трудно читаемых документах; в-четвертых — поскольку документы на нескольких языках, она разовьет свои познания в языках; в-пятых — она доведет знание системы машинописи до овладения ею; в-шестых — она разовьет свое умение до совершенства быстроты и точности, так что, изучая систему машинописи, сама станет машиной, что для нашего времени идеал и вящее благо, в-седьмых.

Все это было технической стороной машинописи. Но машинопись должна еще рассматриваться и в другой ее ипостаси, так сказать, в общественном плане. И этот общественный план состоит в том, что, поскольку Ирма через техническую сторону машинописи приобщится к семи важнейшим благам, она тем самым вступит в соприкосновение с влиятельными и значительными личностями женского и мужского пола, — главным образом как раз мужского, — которые могут быть очень полезными для нее сейчас либо в ближайшем будущем, все зависит лишь от того, в какой мере сама Ирма сумеет или захочет привлечь их внимание к себе. Ибо в том мире, где речь идет о машинописной системе, вращаются иностранцы и наши соотечественники из коммерческого мира, адвокатуры, архитектуры, литературы и даже дипломаты. Адвокатура, архитектура и дипломатический мир Ирму не интересовали, однако коммерция и литература оказывали на нее свое влияние. Когда думаешь о коммерции, сразу приходят мысли о шляпе и туфлях, о чулках и сапожках, о шелке и бархате, — ведь все это телесная поэзия, а когда думаешь о литераторах, приходит на ум литература, кино — это уже поэзия духовная. Поэзию Ирма любила, потому как там всегда речь шла о любви и замужестве. А то, что существует и развод. Ирма не замечала еще ни в кино, ни в жизни.

И вот, значит, Ирма попала туда, где машинопись была системой, а не какими-то курсами, и стала ждать встречи с коммерческими и литературными кругами, чтобы познать окружающую ее поэзию. Но на первых порах поэзия не подавала признаков жизни, и Ирме не оставалось ничего иного, как перепечатывать на машинке документы. А чтобы, в ожидании встречи с поэзией, Ирме не было слишком скучно, господин, поведавший ей о системе машинописи, сам увивался вокруг нее, как шмель, подчас помогая ей до того бойко и энергично, что Ирме было не до поэзии и машинописи, — приходилось иметь дело только с «систематичным» господином, носившим пенсне и парик. Как на конфетной фабрике, думала Ирма, вспоминая слова Лонни о том, что мужчины липнут к девушкам, будто мухи к меду. Конечно, на конфетной фабрике это понятно, продолжала про себя Ирма, там всюду пахнет сладким. Но ведь пишущая машинка, «система» и бумага — не пахнут. Ах да, ясно! Господин Всетаки сказал, что от Ирминого затылка пахнет клевером, вот почему, значит, этот дядюшка любит стоять, нагнувшись, за спиной у Ирмы, — он нюхает ее затылок! И в один прекрасный день, стоя опять у Ирмы за спиной и читая документ, он вдруг спросил:

— Извините, барышня, позвольте вас спросить, вы очень любите малиновое варенье?

Ирма удивленно повернулась на стуле, посмотрела на него и ответила:

— Да, люблю! Это самое лучшее варенье на свете! Особенно когда немного простудишься.

— Так я и думал, — сказал господин.

— Откуда вы это узнали? — испуганно спросила Ирма.

— Секрет! — воскликнул господин, хитро улыбаясь. — Моя собственная тайна. Я могу любой даме точно сказать, какое варенье она любит.

— Смешно, — промолвила Ирма.

— Вовсе не смешно, а очень странно, — поправил ее господин. — Я часто сожалел, что не стал в молодости криминалистом или дегустатором табаков. Тогда бы я сделал себе карьеру! Наверняка!

— Вот как! — произнесла Ирма, ничего не понимая и не догадываясь даже, куда метит господин.

— Ведь что для криминалиста главное? — продолжал он. — Напасть на следы вора или преступника. Что делает дегустатор табака? Отделяет один сорт от другого. А я будто создан для этого, мой нос чувствительней, чем у гончей или борзой. И если я могу сказать вам, барышня, какое варенье вы больше всего любите, тем паче я сумел бы идти по следам преступника или отделять один сорт табака от другого.

— А я с прошлого рождества в рот не брала малинового варенья, как же вы это чувствуете? — недоверчиво спросила Ирма.

— В том-то и штука! — воскликнул господин. — Вы хоть десять лет не ешьте малину или малиновое варенье, а я все равно безошибочно скажу вам, что вы его очень любите. И знаете, откуда я это знаю, знаю наверняка? Скажем так: где-то на юге есть верблюд одногорбый или двугорбый, это не существенно и вообще не важно. Важно только то, что это верблюд и что он не проходит через игольное ушко. Вот и от этого верблюда по-своему разит, вежливо говоря, пахнет как-то по-особенному, пахнет югом и пустыней. Если этого верблюда, со своим особым запахом, привезти, скажем, к нам и вы станете его кормить нашей едой, изменится ли его запах так, что южные верблюды перестанут его считать верблюдом? Нет! Чем ни корми верблюда, он верблюдом и останется. И верблюд, вскормленный на юге, может любить верблюда, вскормленного на севере, и наоборот. Это я вам только к примеру — о верблюде, одногорбом или двугорбом. Вместо верблюда можем взять любое животное, логика будет та же. Вместо верблюда можем взять даже женщину, так сказать, даму, все равно мое объяснение в силе. То же насчет мужчины, конечно, но тут я пасую, мой нос не годится, тут может помочь обоняние какой-нибудь дамы. Насчет мужчины дело вообще сложнее, потому как он не так близок к животному царству, не то что женщина. Женщина часто близка и к растительному царству, особенно в молодости. И я заметил, что многие женщины, так сказать, имеют тенденцию к какому-нибудь одному известному растению. А когда кто-то имеет тенденцию к какому-нибудь растению, то и сам источает его запах, даже если не соприкасается с этим растением и не ест его плоды. Только любит это растение или его плоды. Некоторые имеют тенденцию к клеверному сену…

— Например, я, — вставила Ирма.

— Нет, барышня, вы имеете тенденцию к малине, — возразил господин.

— А несколько дней назад кто-то сказал мне, что мои волосы, особенно на затылке, пахнут сухим клевером, — произнесла Ирма.

— Не может быть! — воскликнул господин. — Этот человек ошибся, наверняка ошибся, ваш затылок пахнет малиной. Разрешите, барышня, я понюхаю… Ясное дело. Но давайте проверим. В соседней комнате дама, она малость туга на ухо, и поэтому у нее развито обоняние: она разбирается в гамме запахов. Она ничего не знает о нашем разговоре, пусть она войдет и понюхает, вот и увидим.

И господин подошел к двери, открыл ее и неестественно громко крикнул:

— Мадемуазель Синиметс! Войдите, пожалуйста, на минутку!

И когда вошла мадемуазель Синиметс, чью глухоту Ирма не замечала до сих пор, господин продолжал тем же неестественно громким голосом:

— Вы не можете сказать, чем пахнет от волос мадемуазель Вайну, особенно на затылке?!

Мадемуазель Синиметс подошла к Ирме и принюхалась, усмехнулась, скривив припудренный носик и крашеные губы, и довольно деловито сказала: