Чтение онлайн

— Малиной.

— Можете идти, спасибо! — сказал ей господин так же деловито, только гораздо громче. И когда Синиметс вернулась в свою комнату, мимоходом, в дверях, бросив на Ирму взгляд, словно пронзив ее копьем, господин продолжал: — Обратили внимание, как она посмотрела? Этот взгляд был предназначен вам. Но не сердитесь на нее, ее нос различает гамму запахов, а от нее самой уже ничем не пахнет. Сдается мне, она имеет тенденцию к какому-то хищнику и поэтому не терпит никого, кто бы не был так же размалеван и надушен, как она сама. Это я вам так только сказал, чтобы вы знали, что вас окружает. А что вы думаете об этом нашем деле? Кто был прав, а? Малина, а не клевер. Нет, нет, вы меня не обманете. Меня никто еще не обманул.

Ирмой овладело сомнение, она не знала толком, какой из запахов ближе ей. Клевер или малина? Может быть, не тот и не другой, а возможно, оба вместе? Потому что может статься, что запах исходит не от нее и не от ее волос, а рождается в носу господ? Нос порождает запах. А она, Ирма, всего только раздражитель, запах же существует изначально в носах мужчин. И носы их не так уж сильно отличаются друг от друга, потому как и клевер и малина пахнут приятно и сладко. Стало быть, нос человеческий есть нос, пусть он торчит даже на мужском лице. Но что, если прибавить сюда собачий нос, например, нос кальмуской собачонки Мёллы! Она все норовила отыскать цветы, источавшие сладчайший запах, но находила их столь противными, что могла только помочиться на них. Да, так оно и было! Ирма это частенько замечала и только удивлялась. Но теперь она уже не удивлялась. Если даже носы людей, вернее — носы мужчин, так различаются, что один чувствует запах клевера, а другой — малины, что же тогда говорить о собачьем носе, который почти весь покрыт волосами, у мужчин же он гладкий.

Однако удивительным образом как раз в тот же самый день, когда господин, заведовавший пишущими машинками, заверял, что от волос Ирмы пахнет малиной, хозяин дома снова заговорил о запахе клевера и о клеверном сене вообще. Он зашел в кухню, сел на стул и принялся наблюдать, как Ирма готовит ужин. На Ирме было светлое платье, и она как раз подкоротила и завила свои волосы, надеясь, что это отобьет запахи леса и полей, о которых так горячо заговаривали с нею мужчины. Завивка, конечно, хорошо отбивала запахи, но хозяин, очевидно, рассудил совсем иначе. Он понял все наоборот и потому, видимо, и заявился на кухню. Завитые волосы подбодряли и подогревали его. Ирма прочла это в его глазах. Но вначале хозяин не делал ничего такого, что дало бы основания опасаться случившегося под конец. А случилось — считала Ирма — нечто неслыханное и страшное.

Уселся хозяин на стул так, что, когда Ирма хотела взять с полки какую-нибудь кастрюлю или сковородку, ей приходилось проходить мимо него и даже касаться его. И Ирме почему-то думалось, что сейчас гораздо удобнее было бы быть в темном платье, а не в этом коротеньком светлом, сквозь которое вырисовывалось ее гибкое, округлое тело. Но делать было нечего, не пойдешь же переодеваться. И Ирма хлопотала возле плиты, пока ей не понадобилось достать с высокой полки какую-то посудину. И она подняла руки, вытянулась и стала на цыпочки. Какая это была посудина, за которой она потянулась, — Ирма уже и не помнила потом; во всяком случае кастрюлька, оказавшаяся у нее в руке во время случившегося, была ей не нужна или нужна только для того, для чего Ирма ее употребила.

Случившееся длилось недолго и было само по себе просто: в ту самую минуту, когда Ирма вытянула руки, чтобы достать посудину, хозяин обнял ее и сунул свой нос прямо ей в грудь. Это произошло так неожиданно и быстро, что Ирма в первое мгновение чуть не потеряла сознание. Видимо, в какой-то степени все-таки потеряла, потому что позднее она совсем не помнила, как ударила хозяина по голове попавшейся под руку кастрюлей. Но все же ударила его, это подтверждалось тем, что хозяин отпустил ее так же вдруг, как и обхватил. А сам вскрикнул:

— Ай! Вы меня убьете!

— И надо! — едва смогла ответить Ирма, и тотчас она снова оказалась в объятиях хозяина, который целовал ее с таким жаром, что у Ирмы перехватило дыхание и она задохнулась. Собрав последние силы, она толкнула ногами что-то, и они оба едва не упали. Как выяснилось потом, хозяин при этом ударился головой о край полки и отпустил Ирму. Но и голова Ирмы тоже болела, и она, видимо, обо что-то стукнулась. Едва высвободившись из рук хозяина, Ирма ощутила, как злость подкатила ей к горлу, и, не отдавая себе отчета в том, что делает, она принялась швыряться всеми попадавшими под руку предметами и кричать:

— Вон, бесстыдный! Наглец!

Когда именно хозяин убрался из кухни, Ирма не заметила, она просто увидела вдруг, что воюет одна в своем царстве. Она стояла, тяжело дыша. Провела рукой по рту и оглядела руку, точно желая убедиться, нет ли крови. Крови не было, хотя Ирма чувствовала, что такой поцелуй не безопасен для губ. Значит, она еще не изведала сполна поцелуев, чтобы судить о них. И как однажды ей хотелось почувствовать себя ненадолго крошечной богиней, точно так же на мгновенье запало ей в голову, что хозяин целовал ее, как целуют в кино, когда сильно влюблены. Именно так! И теперь ей ясно представилось, как хозяин держал одну свою руку, обнимавшую ее за голову, и как — другую, обхватившую ее за талию. Она запомнила и то, что рот ее был чуть раскрыт, когда хозяин судорожно прижался к нему своими губами, словно хотел выдавить или высосать из нее душу. И хозяин или Ирма, кто-то из них, а может быть, и оба они издали какой-то звук, словно испытывали страшную боль.

Представив все это, Ирма пришла в минутное замешательство, но потом она вновь почувствовала гнев, опустилась на стул и расплакалась. Но и плакала она недолго, в следующее мгновение уже вскочила, устремилась в свою комнату и стала торопливо собирать вещи, оставив в кухне все как там было, в беспорядке. Пусть хозяин сам следит за своим примусом, на котором уже закипает вода и пар рвется из-под крышки кастрюли! Пусть сам и накрывает на стол или ест в кухне стоя, с куском хлеба в руке, будто он не господин, а какой-нибудь извозчик! Да и вряд ли он настоящий господин, уважающий себя господин не позволит себе бросаться на беззащитную девушку, думала Ирма.

Хозяин же в это самое время прокрался в кухню, надеясь увидеть там Ирму, не увидев ее, он воскликнул тихо и робко:

— Барышня! Любезная барышня!

Но ответа не последовало, из открытой двери слышалось только шуршание и всхлипы, словно в доме был ребенок. Хозяин подошел к двери Ирминой комнаты, осторожно постучался и сказал:

— Барышня, позвольте мне сказать вам два слова! Я только что-то объясню вам.

Ответа не было и теперь, копошенье и плач продолжались. Хозяин опасался самого худшего и поэтому осмелился приоткрыть дверь, чтобы можно было заглянуть в комнату.

— Вы собираете вещи, — произнес он. — Так уж сразу и… У меня две шишки на голове, неужели этого мало? Хоть выслушайте мое извинение…

— Я не хочу слышать от вас ни слова, — сказала Ирма. — Вы только лжете, как и тот… там.

— Где там? — изумленно спросил господин Всетаки, удивленный, что ему приходится с кем-то соревноваться во лжи.

— Там, где переписывают на пишущих машинках, — зло ответила Ирма. — Там говорят, что от моего затылка пахнет малиной и что я люблю малиновое варенье, а здесь — что пахнет клевером и что я люблю клеверное сено, здесь я ем как лошадь, а там как человек.

— Так вам и сказали, что от вас пахнет малиной? — серьезно и даже с какой-то опаской спросил хозяин.

— Привели даже мадемуазель Синиметс, чтобы удостовериться…

— Кто эта мадемуазель Синиметс? — спросил хозяин.

— Откуда я знаю кто, — ответила Ирма. — Какая-то барышня, напудренная, с накрашенными губами.

— Какая-нибудь бывшая сестрица этого господина, — произнес господин Всетаки.

— Все вы такие! — воскликнула Ирма. — Каждую женщину, что попадает вам в руки, хотите сделать…