Чтение онлайн

В машине Катя прижимала к себе букет лотосов. Ее захлестывали чувства.

– Жена к мужу, – серые глаза Гектора сверкали. – Да? Катенька? Наш дом здесь.

До третьей линии Серебряного Бора они домчали за пять минут. Гектор пультом открыл ворота и въехал на участок. Тишайшая картина предстала их взору – его отец Игорь Петрович сидел, укрытый пледом, в инвалидном кресле на лужайке под старыми липами. Рядом, на скамейке за садовым столом, расположилась сиделка, она чистила яблоки ему на компот. Ее старая подруга-горничная вернулась насовсем к своим внукам в Ярославль. Гектор выпрыгнул из машины, помог Кате с букетом выбраться. Держась за руки, они подошли к отцу и сиделке.

– Папа, мы с Катей сегодня поженились, – объявил Гектор, его голос охрип от волнения.

Ничто не отразилось на худом, бесстрастном лице больного генерал-полковника Борщова. Он глядел сквозь них вдаль.

– Поздравляю вас! – воскликнула сиделка. – Гектор Игоревич… Катя… Любви вам! Добра и много радости!

– Шампанское в корзинке, Анна Сергеевна, достаньте, пожалуйста, и бокалы нам всем, – попросил ее Гектор.

Сиделка поспешила в дом за бокалами, затем к машине. Катя приблизилась к отцу Гектора. Опустилась на колени перед инвалидным креслом, взяла старика за руку.

– Игорь Петрович, я люблю Гектора, – произнесла она. – Спасибо вам большое за него. Он – все для меня. А вы, его отец, – часть нашей с ним жизни.

Генерал-полковник Борщов, по обыкновению, молчал. Но внезапно Катя ощутила легкое касание – старик погладил указательным пальцем ее пальцы.

– Совет да любовь! – Сиделка, смахивая слезы, откупорила шампанское, разлила его по бокалам.

Они втроем выпили. Сиделка хлопнула свой бокал о землю.

– Горько! Осколки потом соберу! – возвестила она новобрачным, их дому, забору, заросшему саду, руинам бывшей маршальской дачи, воробьям, дальним соседям, всему Серебряному Бору и вечернему небу.

Катя сама сладко поцеловала Гектора в губы. Он легко вскинул ее на руки.

– Ну, вы нас теперь извините, – объявил он. – Доброго вечера… то есть спокойной ночи…

– А свадебный торт? – встрепенулась неугомонная сиделка. – Где он? Я его в багажнике не нашла. Гектор Игоревич, надо же в холодильник!

– Забыл про торт. Виноват. – Гектор обернулся на пороге дома, держа Катю на руках. – Если можно, потом… позже поесть нам на столике прикатите наверх, оставьте у двери. У нас с моей женой со вчерашнего вечера ни крошки…

У себя на втором этаже он отпустил Катю. Она оглядела знакомый ей лофт-спортзал с силовыми тренажерами, татами, боксерской грушей, кожаными диванами, его солдатской железной койкой. И своим большим фотопортретом напротив нее на кирпичной стене. Жена к мужу… Теперь ее дом там, где он.

Гектор включил их песню: Брайан Ферри.

Катя вспомнила их самый первый танец вдвоем – в пустой гостинице полумертвого Староказарменска.

Back to black.

Они – муж и жена – любили друг друга.

Неистово. Нежно.

Потеряв счет времени.

Забыв обо всем.

Господин советник Абдулкасимов сидел в кабинете и созерцал в окно внутренний двор посольства. Чирикали воробьи, из гаража шофер выгнал лимузин посла с флагом. Абдулкасимов минуту назад прочел подробную справку, присланную ему из Бишкека. Информация касалась деда убитого инженера Нур Абдуллы Шахрияра и еще одной особы. Деда инженера звали Дауд Шахрияр, он являлся младшим братом фотографа Юсуфа и единственным оставшимся в живых членом пропавшей русской экспедиции 1931 года. Во время трагедии ему было всего пятнадцать лет, а в 1939-м – в год его зверского убийства – исполнилось двадцать три. Несмотря на врожденную глухонемоту, он успел жениться на своей троюродной сестре-уйгурке и родить сына. А затем жаркой, душной августовской ночью произошли события, описанные в подробной справке из архива.

Август 1939 года, Каракол.

– Поймали ее! Держите, а то сбежит!

– Воду несите, соседи! Дом полыхает! Вся улица сгорит! Тушите пожар!

Возле глинобитного дувала на узкой улице Каракола, в темноте, в свете зарева, суетились люди. Дом во дворе за стеной скрылся в густом дыму, в небо вздымались языки пламени, летели искры. Огнем занялась и пристройка, где раньше во время НЭПа братья Шахрияры держали частное фотоателье и лавку фототоваров. Лавка и ателье давно закрылись, пристройку Дауд Шахрияр использовал под склад и сарай.

– Она его ударила по голове кетменем! И облила керосином! Подожгла! – истошно орали люди во дворе горевшего дома. – И его жену пыталась сжечь! Ребенка спасите!

Двое соседей сорвали с себя ватные халаты и набросили на дико кричавшую окровавленную женщину, бившуюся на земле у абрикосового дерева, – ее распущенные волосы лизало пламя, ночная рубаха с длинными рукавами тлела. Женщина успела отшвырнуть от себя подальше полуголого младенца, но объявшее ее пламя обожгло и его, и он заходился истошным плачем. Возле горящего дома валялся на земле черный обугленный труп. Соседи с ужасом взирали на него – останки молодого Дауда, увлекавшегося фотографией. В воздухе стоял сильный запах керосина, гари. Клочья удушливого дыма ползли к соседним домам. В переулок спешно пригнали ишаков, нагруженных кувшинами и бурдюками воды. Соседи уже не надеялись погасить пламя в доме Дауда и пристройке. Они поливали водой дувалы, крыши и стены своих домов, спасая их от летящих в ночи искр.

Шум, крики, проклятия…

Разъяренная толпа волокла за волосы по улице растрепанную, избитую женщину в голубом грязном чапане.

– Убийца! Смерть ей!

Сквозь толпу продирались сотрудники милиции в замызганной изжелта-белой туркестанской форме, участковый в фуражке. С запозданием явилась на двух телегах пожарная команда.

– Дайте дорогу пожарным! – орали милиционеры. – Расступись!!

Избитую женщину швырнули на землю. Толпа окружила ее. Подоспел участковый.

– Отставить самосуд! Люди! Опомнитесь! – кричал он, выхватил из кобуры револьвер и выстрелил в воздух.

Толпа отпрянула, но затем снова надвинулась.

– Она его убила кетменем! Мотыгой, прямо во дворе! – орали соседи. – Дауд с женой сидел вечером в саду из-за духоты. Жена его нянчила малыша. Эта тварь вошла через калитку и набросилась на них, подобно бешеной собаке! Она облила тело мертвого Дауда керосином и подожгла! Погналась с кетменем за его женой. Мы все слышали ее крики. Она ее ударила кетменем в спину, сбила с ног и тоже облила керосином, швырнула спичку! А затем подожгла их дом и сарай изнутри и снаружи двумя их же собственными керосиновыми лампами!

Женщина, корчившаяся на земле, встала на колени. Ей на вид было не больше двадцати трех. Лицо ей разбили в кровь, повредив скулу и сломав нос. Шатаясь, она поднялась на ноги. Ее темные, некогда прекрасные глаза, сводившие джигитов с ума, горели мрачным огнем. Она кинула взгляд на объятый пламенем дом Шахрияров – ничего там уже не спасти. Зарево отразилось в ее зрачках.

– Ведьма! – заорали жители Каракола. – Жалмауыз!!

– Он меня совратил, обольстил! – крикнула она напиравшей на нее толпе. – Он обошелся со мной словно с блудницей! Глухой и немой мой любовник Дауд! Он со мной спал тайком от жены! Я убила его из ревности! Да, я хотела прикончить и его жену с отродьем! Я не желала делить его с ней! Он мой, и только мой, Дауд Шахрияр! – Она топнула ногой и внезапно, избитая и страшная, начала приплясывать, хрипло напевая: – Был в косе твоей цветок или был бутон? Было это наяву или то был сон? Ты взгляни хоть краем глаз, улыбнись хоть раз, чтобы в сердце родилась песня… а не стон! [20]