Чтение онлайн

– Сказочный журавль. – Осмоловская тускло глянула и на него из-под набрякших век. – А я – синица… Осталось мне тогда в шестьдесят втором только воды напиться… или удавиться на косе, овдовев в девятнадцать лет и потеряв первенца. Но я выжила, справилась с горем и потерей. А спустя годы встретила своего второго мужа. Он меня спас от одиночества и безысходности. Юра Велиантов же из Вешняков – мой первый… он практически вычеркнут из моей памяти. Знаете, я даже лицо его сейчас с трудом себе представляю.

– А у вас разве не осталось фотографий с первым мужем? – еще больше удивился Гектор. – Или, может, он фоткался в Китае в командировке? В Пекине? Он ведь там встречался с каким-то китайским ученым, нет?

– Я все Юркины снимки сожгла, – кротко ответила вдова. – Чтобы мой второй муж Илья… мой любимый Илюша меня к Юрке, даже мертвому, не ревновал.

– Странное у меня впечатление от беседы, – призналась Катя, когда они покинули старую дачу в Вороново и возвращались в Москву.

– У меня тоже, – согласился Гектор. – Поделись с нами. Мне твое мнение важно.

– Интеллигентный облик Осмоловской не вяжется с фразой о «музейных крысах» и грубостью ее ответа вам, Федор Матвеевич. – Катя с переднего сиденья обернулась к Гущину, устроившемуся сзади в машине. – Но отшила она вас не просто легко и быстро по телефону, а привычно. Будто в неких других обстоятельствах часто прибегала и к мату, и к окрику. Допустим, телефонные мошенники достали ее и трезвонят ей сутками. Или же вдова переводчика Велиантова – не совсем та, кем кажется на первый взгляд. А к нам она присматривалась, точнее даже приценивалась, стараясь не болтать лишнего.

– Точно, Катя. Яко барышник на базаре, – кивнул Гектор. – Темнит бабулька. Злая властная старушка-фея из музея нас к ней отправляет, а вдова мячиком отфутболивает назад.

– Зря тащились в Вороново, – подытожил полковник Гущин мрачно. – Обе – старые… попы, маразматички!

– Федор Матвеевич, умоляю, в зоомузее насчет пятой точки – ни-ни! – Гектор-лицедей глянул на Гущина в зеркало заднего вида и, понижая тон до сиплого шепота, голосом Ширвиндта из новогоднего фильма выдал: – Выведут!

Полковника Гущина они довезли до дома на Юго-Западе, он поплелся в свою холостяцкую квартиру в новом ЖК. Сентябрьская ночь опускалась на город, полная густого тумана и еще летнего тепла.

– Гек, – тихо позвала Катя, когда фигура Гущина растворилась в тумане у подъезда, а они развернулись.

– Что? – Гектор смотрел на нее. Выражение его лица моментально изменилось, едва лишь они остались наедине.

– Гек, пожалуйста, будь с ним терпелив. Федор Матвеевич обожает командовать и распоряжаться. Он очень умный человек, но порой ведет себя словно упрямое дитя. Мы с ним много работали вместе, я тебе рассказывала. Я вечно совалась в его расследование, допекала его вопросами. Если другие иногда меня просто гнали в шею: пресс-служба, криминальный обозреватель не лезь не в свое дело, никаких тебе комментариев, – то он… почти всегда брал меня с собой на место преступления. Не для помощи – он действовал сам, – а на удачу, понимаешь? Я была в роли талисмана. Сижу, слушаю его, внимаю речам, не перечу… Нет, часто мы спорили, но я старалась сглаживать острые углы. Я его поддерживала, восхищалась его выводами, мы обсуждали версии, идеи, и он всегда при мне блестяще раскрывал сложные дела. А тобой, Гек, он повелевать не может. Ты прирожденный герой. Поэтому он сейчас в душе злится на тебя, кипит, негодует. Но он отходчив, исключительно порядочен и добр. Просто не привык подчиняться. А ты словно вихрь – налетаешь на него.

– Катя, да я – сама выдержка. – Гектор был серьезен и задумчив. И она поняла – совсем иные мысли занимают сейчас Гектора Троянского, а не коллизии в отношениях с полковником Гущиным.

– Прояви к нему снисхождение, – не отступала она. – Он старше, он сильно изменился после болезни и ранения. В главке говорили – он поставил на кон свою жизнь ради спасения ребенка. Сложилась патовая ситуация. Убийца… маньяк, требовавший жертвоприношения… Гущин себя ударил ножом в грудь тогда, отвлекая внимание преступника на себя. Он еле выжил. А девочку спасли.

– Понял. Учту. И я не белый, не пушистый. – Гектор все глядел на нее, затем голосом Лоуренса Оливье из «Отелло» произнес: – Black I am black! [16]

– Гек! – Катя коснулась его широкого запястья. Он замер. Выдохнул.

Ночной туман окутал не только столицу, но и Вороново, наползая с пруда и обволакивая дом Осмоловской. Юлия Александровна долго не спала, бродила по освещенной лампами террасе, останавливалась перед комодом в спальне, разглядывая фотографии в рамках. На всех снимках она и ее второй муж Илья. Они в Карловых Варах когда-то, они на отдыхе в Австрии. Они в Иерусалиме… Но перед внутренним взором Юлии Александровны вопреки ее желаниям возникали совсем иные картины.

Вешняки. 1 января 1960 года. Она вечером солгала матери: иду на каток с девчонками, – схватила старые коньки и украдкой, окольными путями помчалась к даче Велиантовых. Сугробы, вишни в снегу, дым из трубы. Юра Велиантов встретил ее в доме. В толстом шерстяном свитере, в кедах без шнурков он топил голландскую печь в «зале» и копался в старых бумагах семейного архива. После смерти тетки и матери он обитал на даче, доставшейся ему в наследство. Дома на окраине Вешняков начали уже потихоньку ломать. Семнадцатилетняя Юлия запыхалась, ее распирала радость, нетерпение – они с Юрой не виделись больше двух недель. И Новый год не встречали вместе. Но он в тот вечер казался рассеянным, далеким, держал дистанцию. На столе, на полу лежали кипы пожелтевших журналов по зоологии, орнитологии, дореволюционные географические карты, папки с черновиками научных работ профессора Велиантова. Тетка Юры хранила архив брата на даче, построенной Велиантовым еще во времена НЭПа. Когда тетку арестовали и отправили в лагеря, дачу не конфисковали лишь из-за ее принадлежности покойному профессору. За домом приглядывала мать Юры, но она лишний раз боялась зайти внутрь из-за дикого страха перед чекистами, арестовавшими тетку. Архивом никто не интересовался, бумаги отсырели, заплесневели. Юля видела кроме папок и черновиков мутные, потрескавшиеся от времени снимки разных птиц.

– Иван Венедиктович, дядя, прислал их тете Полине, – пояснил тогда Юле Велиантов-младший. – Из своей последней экспедиции на Тянь-Шань в тридцать первом году.

На некоторых фото были запечатлены горные пейзажи, пик, белый от снега и льда. Юра разложил фотографии на столе, подобно картам пасьянса. Она, Юля, смахнула их резким жестом – к черту!

– Юрка! Я матери наврала, примчалась на час. А ты, чокнутый, ледышка! Весь в бумажках, пыли и мышином помете! Фу!

– Погоди, Юлечка, постой. – Он не реагировал на ее нетерпение и пыл. – Здесь нечто крайне интересное и важное… Но я пока не разобрался. Этакая головоломка! Ребус! Самого главного не хватает вроде. Тетя Полина успела часть архива отдать Зоологическому музею. Смотри, – Юра Велиантов показал ей разрозненные листы, исписанные синими чернилами. – Здесь дядя пишет ей с Тянь-Шаня, но она некоторые страницы оторвала. Тетя оставила себе личные тексты. А другую часть листов она, наверное, отправила в Зоологический музей. Вот бы мне прочесть отсутствующее! Я очень рад тебе, Юленька… просто я занят сейчас немножко. – Он отрешенно взирал на нее. – В ребусе скрыта какая-то тайна! Но я отыщу ключ. И найду…

– Мне не нужны тайны. Юрка, мне нужен ты! – Она обвила его шею руками.

– Разве ты не хотела бы прославиться? – мечтательно спросил он.

– Да, только если слава принесет много денег. Вон киноактрисы – Алла Ларионова, Татьяна Самойлова. Видела в киносборнике с фестиваля их платья и барахло.

– Речь, кажется, идет о настоящем сокровище, – улыбнулся Юра Велиантов. И в тот далекий вечер шестидесятого года, еще до их свадьбы, она восприняла его слова как шутку.

Нынешним туманным вечером Юлия Александровна слонялась по своей даче взад-вперед. «Ждун», караулящий свой звездный час. Вновь вспоминала.

Лето 1962 года. Ее муж Юра Велиантов звонит ей по межгороду. Через столько лет она сейчас не помнит названия той станции или поселка. Он спрашивает о ее самочувствии. Сообщает – мол, ищу надежного проводника в горы. Поход займет дней десять, затем куплю обратный билет на поезд и вернусь к тебе. А она, беременная, плачет в трубку, упрекает его, корит за равнодушие, жалуется – ей страшно одной, она боится родов. Их разговор по межгороду короток. Связь плохая.

Сентябрь 1962 года. Она – вдова. В их с Юрой однокомнатной квартире на Ленинском проспекте хаос и разгром. Мать явилась к ней вроде бы помогать – после выкидыша все месяцы Юлия чувствует себя скверно. Горе не прибавляет ей сил. Она не ходит на лекции, она практически бросила учебу. Мать хозяйничает, роется в их с Юрой вещах. Достает из шкафа его свитер, ботинки, два костюма. Твердит: один костюм старый, но другой, сшитый в спецателье зятю – переводчику делегации для поездки в Китай, – можно загнать в комиссионку. Юлия отмахивается: мама, отстань! Но мать выволакивает из шкафа две коробки с бумагами и папками, перевезенными Юрой с дачи в Вешняках на новую квартиру. Мать орет: это его тетки-туберкулезницы вещи! Зачем он их приволок? Тетка – тюремная вошь, лагерница, кашляла своим туберкулезом на бумаги, они заразные! На помойку их срочно! Она выбрасывает старый архив, фотографии в мусоропровод.