Чтение онлайн

Кроме папы в палате никого не было – все пациенты прохлаждались на улице. Запах унылых котлет и жидкого супа навевал желудочную тоску.

– Ты? Пришла? – паника в голосе была слишком заметной.

– Рад?

У него что-то с шеей не то. Голова торчала из белого воротника как из смирительного ошейника. Как блеклый арбуз на блюде. Жалкий, противный носатый арбуз. Промазала Графиня. Могла бы напополам позвоночник переломить. Видно – не судьба.

Устроившись на соседней койке, я, сдерживая эмоции, выслушала короткую, но содержательную исповедь. В которой было много вранья, но и правда была тоже.

Первое – оказывается, папа приравнял себя к Пушкину.

– Игра несчастливая родит задор, лучше умереть, чем не играть. Так сам Пушкин говорил, – горделиво сообщил папа, придерживая опухшую челюсть руками.

Задорного в нем было маловато. А насчет умереть – мысль хорошая, правильная. Но прежде я дослушаю эту опупею до конца. – Мне, как и Пушкину, нравилась игра ради игры. Сам процесс, так сказать. Разве дело в выигрыше? – Короче, Склифосовский. Ты все продул, – предположила я. Заведя глаза в потолок, папа скрипнул зубами и чуть не расплакался от боли. – А когда у тебя ничего не осталось и тебе перестали давать в долг, ты вспомнил обо мне? А я-то, дура, на твою жену батон крошила. Думала – вот гадина, подбила такого славного папочку на такое мерзкое дело. Слушай, родной, а ты сам меня фотожабил в стиле порно? Это ты лично приглашал ко мне мужиков для потрахаться? Ты сам тексты придумывал – про «отсосу»? Пушкин ты наш, гребаный.

Даже удивительно – он немного покраснел. Надеюсь, что от стыда.

– Нет-нет. Что ты! Это не я! Это Шурик.

– Не тренди. Шурик после капкана в больничке тоскует. Я его не оправдываю. Но ты, так сказать, идейный вдохновитель, а он исполнителем нанялся. Наверное, вы весело поржали, подыскивая фотку в нужной позе? Весело было вам, а?

Но папа у меня не злопамятный. Прошлое зло его мало волновало. Он уже о другом думал.

– Она вернется. Она меня любит. Она простит и все поймет.

Здорово его шарахнуло, если он действительно поверил, что жена такая дура.

– Ну как же. Как только так сразу. Нужен ты ей такой красивый. Или у нее осталось что потырить? Ты ее еще не до нуля обобрал?

– Ты жестокая, – укорил меня папа, – У меня, может, позвоночник сломан. Она как узнает – придет и пожалеет.

– Не ври. Ни фига он не сломан. А шея твоя свернутая скоро заживет.

– Ты жестокая, – скорбно повторил папа и умолк, отковыривая ногтем болячку на подбородке.

Он так вдохновился примирением с женой и со всем миром, что теперь изображал невинно оскорбленного святого. Только мой вид портил картину. Любому будет неприятно видеть того, кого несправедливо обидел.

– Раскаявшиеся и страдающие угодны богу, – вдруг заявил папа и потупил глаза, выщелкивая болячку из-под ногтя прямо себе на одеяло.

Этого я вынести уже никак не могла. Этот хлопотливый лепет поначалу, теперь ханжеский пафос. На папиной тумбочке стоял пузырек с зеленкой. И он начал манить меня как магнит булавку.

– Вот что я тебе, папа, скажу. Ты самого дорогого мне человека убил. Не пищи, я в курсе. Я буду верить, что не ты лично, но не без твоего участия. Я все подробно записала про твои подвиги, еще раз сунешься – в милиции прочитают.

Папа встрепенулся, я втайне надеялась, что он не так уж виноват в смерти Панка. Ну, нанял он кого-то для расклейки листовок, Панк на них напал. Хуже, если папа решил устранить моего защитника и оставить меня в одиночестве.

– Подумаешь. Какой-то ушлепок. И убивать его никто не хотел. Это нечаянно вышло, – вдруг заявил мой родитель.

– Значит, ты там был.

И тут его понесло. Он орал, перемежая вопли словами «ты все-равно ничего не докажешь!». Он орал, что эти ребята, которым он денег должен, просто так дело не оставят. И получалось, что это я во всем виновата и самое верное решение – отдать им квартиру и валить на все четыре стороны.

Мне хотелось схватить папу за этот белый пластмассовый воротник, трясти его так, чтоб череп отвалился. А потом взять за ноги и долго бить папой по стене. Пока ноги не оторвутся. И чтоб вся эта белая палата в крови была измазана! Черт, надо было взять с собой топор – с ним куда проще разговаривать с раскаявшимся предком.

– Я правильно поняла – ты им должен, и они так помогли тебе вернуть долг?

– Ну да. Но слова к делу не пришьешь. У меня алиби есть!

Обозвав напоследок его гнидой, я не удержалась и аккуратно полила папину голову зеленкой. Посмотрела как он безропотно замер, примаргивая, понимая, что капли стекают ему около глаз, минуя рот, скапливаются на небритом подбородке. Зеленки мне показалось мало. В дело пошли остатки супа. В чужой приоткрытой тумбочке я заметила бритву типа жилет. И попыталась отбрить папину склизло-зеленую шевелюру. Но бритва не справилась с задачей. Несколько клоков волос она сняла, но потом лезвия засрались и пришлось отказаться от этой затеи. Присыпав суповой натюрморт чипсами, я решила остановиться. Иначе я бы его убила.

– Лучше бы ты сдох.

– Эээ, – плаксиво пел папа и боялся дотронуться до головы руками.

Налюбовавшись вдоволь на этот сюрреалистический ужас, я ушла. Ну не убивать же его, в самом деле? Он и так убогий как туберкулезный плевок на асфальте.

Не знаю, что на меня нашло. Взяв у Вовы бутылку водки, я давилась, но выпила, сколько сумела, пока желудок не взбунтовался. Оказывается не так просто выпить много водки зараз. Организм явно против такого надругательства, и только силой воли удавалось производить глотательные движения. Подносишь бутылку ко рту, внутри уже в курсе, что предстоит – даже язык сводит от предвкушения. Дальше – хуже. С набранной водкой долго не вытерпишь, ее нужно проглотить. А желудок сжимается в комок, пытаясь вытолкнуть предыдущую порцию.

– За тебя, папочка!

Поняв, что мелкими порциями я бутылку не осилю, я попросту стала вливать ее, не останавливаясь. Пока не поняла, что меня сейчас стошнит.

Поначалу мне показалось, что алкоголь на меня не действует. Жаль. Столько стараний и ни в одном глазу. Но водка обрадовалась шансу отравить мозг, уже пробиралась по крови потирая руки и заранее радуясь открывающимся возможностям. Наверное, он бодро напевала:

– Размягчи мозги, расслабься и фигач по течению. Это не умирание, а ты – морж, а все люди – яйца. На кой хрен вы вообще на свет родились? Рыдают свиньи, китайским соусом сочатся их глаза. Плыви кролем, но не снимай свои моржовые лыжи.

Я не сомневаюсь, она пела именно это, но на каком-то незнакомом языке.

Спев вместо припева тройное «кири-кири-кири», водка попала куда надо, устроив короткое замыкание в жизненно-важных узлах. Из-за этого я пропустила стадию – мне легко и беззаботно, не успела насладиться стадией – мне все фиолетово, а я – моряк, красивый сам собою. Я была уверена на все сто, что так же себя должен чувствовать человек, которого огрели по башке кувалдой. А потом дали ногой в живот.

Окосев напрочь, я почему-то решила, что самое время для открытий – не боясь Вовы, стащила с его шеи ключ от запертой двери. Так все просто получилось – обалдеть! Он даже ничего не заметил.