Чтение онлайн

Итак, единение с Богом и первый шаг к нему — очищение — были тесно связаны с познанием. Толкую один отрывок из Григория Богослова, Максим утверждает, что "тайноводство чрез познание" — основа для очищения ума Святым Духом, даже если этим даром наделены те, кто уже получил дар святости [060] . Вера — это "основание, предлежащее делам благочестия, то, что вселяет уверенность, что Бог есть и что божественное реально" [061] . Будучи таковой, она предстает как основа надежды и любви, которые не имеют крепости без нее. Царство Божие, осуществляющее единение с Богом, — это "вера в действии" [062] . Такая вера весьма самобытна по содержанию и цели. Это "вера Церкви… чрез которую мы ведомы к наследованию благости" [063] . Вера характерна для православных догматов церкви, благодаря которым становятся возможными надежда и любовь. Без веры невозможно достичь спасения. Уверовавшие получали наставление, согласно которому необходимым условием обретения вечной жизни было не что иное, как сама вера [064] ; православное умонастроение было необходимым для спасения. Поэтому предостережение апостола Павла от "производящих разделения и соблазны, вопреки учению, которому вы научились" [065] , было воспринято как наступление на "тех, кто не приемлет благочестивых и спасительных догматов Церкви" [066] .

Эти благочестивые и спасительные догматы представляют собой богооткровенную истину и, будучи таковыми, сохраняют свою непреложность. Когда, например, какой-нибудь богослов начинает определять "высшее молитвенное состояние" [067] , свое определение он предваряет формулой "они говорят", так как — подобно другим руководствам по вероучению церкви — молитвенники и аскетические правила вообще не притязали на самобытность. Согласно Феодору Студиту самым богатым наследием, которое можно оставить потомству, будет православная вера Церкви вкупе с монашеским правилом [068] . Цитируя Максима, он определяет все сказанное отцами в древние времена первохристианства как "учение истины"; соглашаясь с ним в том, что касается принципа формального подхода, его противники в то же время по-своему смотрят на реальное содержание этого предания [069] . В любом споре, о котором мы будем говорить, сторонники обоих лагерей соглашались с принципом непреложности истины. Монофелиты и диофелиты, иконоборцы и иконопочитатели, греки и латиняне, — все заявляли, что они ему верны, утверждая, что никак не прелагают неизменной истины. "Слово истины таково, — мог сказать любой из них, — что по самому своему естеству оно единообразно, неколебимо и не может подлежать различным воззрениям или скоротечным переменам. Оно всегда остается одним и тем же, уча и отстаивая одно, ибо превыше всякого прибавления и умаления". В противоположность этому для лжи характерно, что она "распадается на много частей и воззрений, неожиданно прелагаясь из одного в другое. Сейчас она отстаивает одно, но чуть погодя учит совсем обратному и никогда не пребывает в одном и том же, ибо подвержена переменам и неотложным превратностям" [070] . Вот почему, когда вселенский собор, водительствуемый Святым Духом, возвещает какое-то учение, оно рассматривается как "древнее и изначально властительное предание в Церкви… и совсем не как некое новшество" [071] .

В основе определения истины как чего-то неизменного лежит определение самого божественного как непреложного и абсолютного. Бог превыше перемен, и, следовательно, такой должна быть и истина о Нем. Природа Божия бесстрастна и неразрушима [072] . Бог — это "древнее и новое", о чем недвусмысленно сказано и в Послании к евреям (Евр.13:8) [073] . Богу невозможно приписать какую-либо перемену, какое-либо движение разума или воли [074] . Когда Библия и особенно Ветхий Завет говорит о том, что Бог "раскаялся", это следует понимать не в буквальном смысле, то есть не как некий антропопатизм, но — в соответствии с характером библейского языка — как определенное согласование с нормами человеческой речи [075] . Писание не говорит с буквальной точностью, чтобы читатель тем самым смог постичь то, что выходит за пределы буквализма [076] . Таким образом, только Бог по самой своей природе неизменен; что же касается других, то они могут воспринять дар "недвижности" как определенное свойство [077] . Бог "по естеству благ и бесстрастен", Он одинаково любит всей тварей и посему тот, кто "по благой воле благ и бесстрастен, одинаково любит всех людей" [078] . Частью процесса спасения, понимаемого как обожение, является постепенное уподобление человеческого ума разуму Бога. Благодатью молитвы он прилепляется к Богу и научается общению только с Ним Одним, все более Ему уподобляясь и все более отвращаясь от этой бренной жизни [079] . Суд Божий вершится не в "согласии со временем и плотью" и посему душа, превозмогшая плоть и время, уподобляется этому божественному качеству [080] . Использование одних и тех же слов для описания Божией природы и самобытной истины о Нем (и особенно ключевого слова "непреложный"), по-видимому, предполагает связь между тем и другим.

Противоположность между православной истиной о Боге и ее еретическими искажениями особым образом проявляется в этой самобытности, так как еретиков отличает то, что они описывают "новшество тех, кто обесценивает благовестие" [081] . Еретика можно назвать "открывателем сиих новых учений" [082] . Движение монтанистов, пришедшееся на 2–3 века и притязавшее на некое новое пророчество [083] , было отринуто как порождение злого бесовского духа [084] , но не Святого Духа Божия. Оригенова теория предсуществования души [085] , а также теории о предсуществовании тела отвергали "царский путь" древнего патристического предания, согласно которому душа и тело начинают существовать одновременно [086] . В противоположность этому преданию, сдержанному в вопросе богопознания, такие еретики, как, например, Евномий, дерзали "знать Бога как Он знает Себя" [087] , что само по себе было безумием и богохульством. "Новшество" и "богохульство" были почти синонимами, так как и то, и другое противостояло божественной истине, что и показала ересь Ария [088] . Враждебное отношение к богословским изыскам в равной силой проявлялось и в тех, кто отстаивал позиции, в конечном счете признанные еретическими. Так, например, христологическое неприятие того, что писал Максим, основывалось на предположении, согласно которому "каждая формула и слово, не найденные у отцов, предстают как явное новшество" и, следовательно, те, кто учит, как Максим, измышляют свое собственное учение, противоположное формулам Отцов [089] . Другие из числа его противников утверждали, что надо не отступать от языка ранних соборов и ничего не добавлять, даже если возникают какие-то новые вопросы [090] . Все сходились на том, что ересь — это всего лишь "новая вера", которая учит о "чуждом боге" [091] и поэтому ее надо отвергнуть. Она противоречит не только древней истине предания, но и самой себе [092] .

Таким образом, неизменная истина не подлежит обсуждению. Если кто-то просит о прощении, ссылаясь на свое незнание православного учения, принципиально важно проводить различие между прощением человека в его ошибках (что предполагалось Евангелием) и прощением, простирающимся до снисходительного отношения ко лжеучению (что запрещалось тем же Евангелием) [093] . Когда заходила речь о вероучительных различиях, спор шел не о словах, но о самой сути христианской веры и поэтому им нельзя было пренебречь как пустым словопрением [094] . Порой раздавались голоса, что, например, в споре об одной или двух волях во Христе обе стороны расходились между собой "в одних лишь формулах" [095] , однако такое предположение отметалось как измена истинной вере. Для верных в предании не было первозначного и второстепенного, того, что надо почитать больше или меньше, так как учение пришло от отцов и его надлежало чтить [096] . Это была древняя и неизменная истина церкви, и принимавшие ее были "теми, кто окормлялся на чистой божественной пажити церковного учения" [097] . Церковь была "чистой и непорочной, незапятнанной и целомудренной", и в ее вести не было ничего чуждого или смущающего [098] . Истина благовестия была явлена в ней от начала, ныне и вовеки.

Источник этой неизменной истины следует искать в "учениях благовестников, апостолов и пророков" [099] . Ее спасительное знание — знание этого источника жизни — обреталось через преемство свидетелей Ветхого и Нового Заветов, начиная с патриархов, законодателей и водителей, продолжаясь судьями и царями и завершаясь пророками, евангелистами и апостолами [100] . Их слова, содержащиеся в богодухновенных Писаниях, были не земными, но небесными [101] . "Непрестанное размышление над божественными Писаниями" [102] и их исследование, занимавшее всю жизнь, было тропой к обретению духовного благоденствия, и поэтому никому не дозволялось не верить в сказанное Писанием. Надлежало блюсти его слово, ибо, если в нем говорил Бог и если Он в существе своем не ведал пределов, то было очевидно, что и сказанное Им слово тоже являлось таковым [103] . В основании веры лежал авторитет апостолов, зодчих и вестников истины [104] , и поэтому апостол Павел, например, был служителем сверхчеловеческих таин [105] , вселенским водителем и наставником [106] , истинным первосвященником [107] . Не только боговдохновение, но и ясность Писания удостоверяли это как высший авторитет христианского вероучения [108] .

Однако многовековые споры о его смысле показали, что, сколь бы ни было Писание боговдохновенным и ясным, богословы читают и понимают его по-разному и зачастую прямо противоположно. Важно не выходить "за смысл Писания" [109] , так как "те, кто не читает слов Духа умудренно и со тщанием" могут впасть "во многоразличные заблуждения" [110] , что и происходит. Недостаточно хорошо знать Писания и уметь в них разбираться: имея эти преимущества, еретики все равно ухитряются обмануть себя [111] . Они искажают Писания, сообразуя их со своим разумением, враждебным Богу. Лжетолкование случается тогда, когда читатель по неведению или с умыслом не замечает самобытности библейского речения. "Писание по обыкновению поясняет несказанные и сокровенные советы Божии плотским образом, дабы мы могли постичь божественное на основании сродных слов и звуков, ибо иначе ум Божий останется неведомым, Его слово неизреченным и жизнь — непостижимой" [112] . Это означало, что на самом деле описываемое было не таковым, каковым оно представало на страницах Писания [113] , однако Писание было истинным, даже если не было буквально точным. Всякий, стремящийся постичь смысл Писаний, должен большое внимание уделить их способу речения. Кроме того, ему надо учесть, что какое-либо слово или имя собственное, которое в них встречается, имеет не одно значение [114] . Писание последовательно предваряет своим действительным духовным смыслом "то, о чем оно говорит в исторических повествованиях", однако это видят только те, кто взирает на него неповрежденным зрением и здоровыми очами [115] . Библейские исторические рассказы никогда не бывают просто историческими [116] .

Однако учитывать такую особенность Писания прежде всего необходимо для того, чтобы правильно понять все, что ему надлежало сказать о Христе и спасении. "Спаситель наш многоименуем", и есть много способов созерцать Его через образы и символы природного мира, использованные в Писаниях [117] . Правильное толкование Писания — это толкование символов и тайн, поскольку истина, сообщаемая в нем, по своей природе невыразима [118] . Даже если и верно, что "дар пророчествования весьма уступает апостольскому" [119] , творения пророков — если правильно их понимать — исполнены свидетельством о Христе [120] . Три тысячи вернувшихся из Вавилона — это свидетельство о Троице [121] . Церковная иерархия — исполнение ветхозаветного священства [122] . Сам Ветхий Завет — это тень Нового, в котором ныне сбылось обетование обожения [123] . Все христиане едины в их принятии, даже если расходятся в толковании [124] . Многоразличными символами Бог прообразовал воплощение Своего Сына в лице Иисуса Христа [125] , и задача верного экзегета в том, чтобы отыскать их и соотнести с этим воплощением. Он должен осмыслить Писание соответственно духу и букве, — без духа полнота смысла будет утрачена [126] . Всякий, обращающийся к одной лишь букве, уразумеет лишь естественное, но не сверхъестественное значение [127] . Именно поэтому иудеи не смогли правильно понять Ветхий Завет [128] . Если видно, что текст нельзя осмыслить как таковой, в нем надо искать более глубокий, духовный смысл [129] , который можно именовать аллегорическим или тропологическим [130] . Есть толкователи, которые "ревностно держатся одной лишь буквы Писания", но любящие Бога должны сосредоточиться на духовном смысле, ибо слово истины значит для них больше, нежели начертанная буква [131] . Так, например, надо подходить к тому, что в Писании говорят люди порочные [132] . Поскольку оно призвано не только сообщить что-то обыденное, но и наделить даром обожения, духовный смысл предстает как основа [133] . Подлинными авторитетами в постижении этого смысла являются те, кто подходит к Божиим словам "тайноведчески" [134] , и такое разумение дается лишь тем, кто "удостоился" Святого Духа [135] .

Но среди подлинно "удостоившихся" — Отцы Церкви и их духовные потомки в православном предании, — те, кто выразил это в учении [136] . Светильник Писания виден лишь тогда, когда он утвержден на подножии Церкви [137] . Слова апостола Павла о том, что Христос утвердил в церкви не только апостолов и пророков, но и учителей [138] , означают, что "мы наставляемы единым Святым Писанием, Ветхим и Новым Заветом, святыми учителями и соборами" [139] . Апостолы наставляли своих последователей, а те, в свою очередь, своих, — "боговодительствуемых отцов кафолической церкви" [140] . Отцы, конечно, учили не своему, но тому, что брали из Писаний [141] , однако всякий, возлагавший на себя труд в истолковании их "вероучительной полноты", не смел приступать к этому без водительства тех, кто обнаружил точное понимание библейских тайн [142] . Водительство в осмыслении высшего учения шло от "тайн и тайноводителей" [143] , которые этим занимались. Что касается ересей — как прошлых, так и настоящих — то их можно отринуть как неподкрепленные авторитетом Библии [144] и Отцов [145] , тогда как православное учение — единое, пребывающее "в согласии с преданием Святых Речений и отеческими поучениями" [146] . Таким образом, авторитет Писания — это авторитет правильно понятого Писания, то есть истолкованного в соответствии с духовным смыслом и в согласии с экзегезой отцов. Отцы — это "корифеи" Церкви [147] , и даже если в том или ином месте [148] и можно было отклониться от их толкования, зависимость от них все равно была равна зависимости "от самого нашего дыхания" [149] .

Связь между Писанием и отцами была столь глубокой, что в одном предложении можно было упомянуть "святого апостола Павла и… Григория <Богослова>, великого и чудесного учителя" [150] . Различие между апостолом и отцом церкви касалось не столько качества, сколько меры. Отцы и богословы могли говорить о многом, чего они, однако, не делали, ибо, хотя по благодати им и было это позволительно, они предпочитали хранить молчание [151] . Речения отцов принадлежали не им, но исходили от дарованной им Христовой благодати [152] . По сути дела власть "святых отцов и учителей" была не их властью, но "истины, которая говорит и говорила через них" [153] . Поэтому слово "богодухновенный" (theopneustos) [154] , которое в Новом Завете встречается только раз и употребляется по отношению к Ветхому [155] , можно отнести и к Отцам Церкви [156] . Определения и наименования, закрепившиеся за именами того или иного отца, характерным образом указывают на его особую благодать и боговдохновенность. Афанасий, например, именуется "богоносным учителем" [157] и "непогрешимым победителем в спорах" [158] ; Василий — "великим оком Церкви", то есть, вероятно, "путеводным светильником" [159] ; Климент Александрийский — "философом философов" [160] (чьи переложения Платона [161] имели особую силу в Церкви) [162] ; Дионисий Ареопагит (подлинность и давность творений которого приходилось отстаивать) [163] — "тем, кто истинно говорил о Боге, великим и святым Дионисием" [164] , "благословенным, удостоившимся божественного вдохновения" [165] , тем, кто чудесным образом верно изложил догматы веры [166] и даже "богоявцем" (theofantor) [167] ; Григорий Богослов не только был назван "богоносным учителем" [168] (подобно Афанасию), но и речения его именовались "пребожественными" [169] . Признаны были даже некоторые из латинских отцов, особенно Амвросий и, прежде всего, папа Лев 1-й [170] .

Вместе эти боговдохновенные и святые Отцы кафолической Церкви — восточной и западной — являли собой образец традиционного вероучения и мерило христианского православия. Когда Пирр — противник Максима — утверждал, что речения отцов были "законом и правилом церкви", Максиму оставалось только согласиться, заявляя, что "в этом, как и во всем, мы следуем святым Отцам" [171] . Обращаясь к своим противникам, он возвестил: "Пусть они сначала докажут это, основываясь на определениях отцов!… И если это невозможно, тогда пусть оставят свои мнения и присоединятся к нам, вместе с нами сообразуясь с богодухновенными отцами кафолической церкви и пятью вселенскими Соборами" [172] . Определить православное учение кафолической Церкви значило держаться того, что передали Отцы [173] . Мудрый православный наставник в церковном учении подобен маяку, надежно освещающему темные тайны, незримые для многих [174] ; этим светом является "познание и сила отеческих речений и догматов" [175] . Наставляя в аскетическом делании, Максим опирается не на свои соображения, но на творения Отцов, собранные им для назидания братьев [176] . Оставляя "путь святых отцов", аскет оскудевает в любом духовном делании. "Будем же, — говорит Максим, — беречь великое и первозначное лекарство нашего спасения. (Я разумею прекрасное наследие веры). Будем душою и устами твердо исповедовать его, как учили нас Отцы" [177] . В другом месте от так подытоживает свои взгляды: "Мы не измысливаем новых формул, в чем нас обвиняют наши противники, но исповедуем сказанное отцами. Равным образом мы не выдумываем слов сообразно нашим воззрениям, ибо это дерзновенное занятие, дело и измышление помраченного еретического ума. Но то, что осмыслено и изложено святыми, мы с почтением приводим как наше мерило" [178] .