Чтение онлайн

конюшней, он с гордостью говорил, что в жизни не ездил верхом. В присутствие перестал

ходить после того, как явившись однажды поутру, увидел, что на его столе сидит кошка.

Объявив публично, что считает себя смещенным, поскольку место его занято, отправился

домой, и на службе его больше никогда не видели. В свое время много говорили о

судебном процессе, затеянном им с соседкой — княгиней Дашковой, приказавшей рубить

нарышкинских свиней, случайно забредших в ее огород.

Призвание Нарышкина состояло в другом. Он был достойным преемником

елизаветинских карлиц, приживалок и чесательниц пяток, при той только разнице, что те

чудили по наитию, от природного таланта, а Нарышкин тщательно готовил свои шуточки,

подолгу репетируя.

Нарышкин был веселым гением эрмитажных собраний, душой интимного кружка

Екатерины. Излюбленной мишенью его острот была собственная жена, простая казачка,

родственница Разумовских, открыто жившая с камердинером.

В тот вечер Нарышкин явился в опочивальню императрицы переодетым в костюм

бродячего торговца: красная рубаха с кушаком, шаровары, приспущенные на смазанные

дегтем сапоги. Расхаживая между веселившимся от души обществом, с лотком на груди,

он предлагал императрице моря, горы, реки, короны.

— А вот кому город басурманский, — кричал он голосом рыночного зазывалы. —

А зовут его Стамбул, Святослав еще там бул. Теперь время Константина, внука свет-

Екатерины. А как сядет он в Царьграде, к вящей Франции досаде, и почнет он там

княжить, то-то славно будем жить.

У Екатерины от смеха случились колики, пришлось послать за Роджерсоном.

6

5 ноября, в среду, Мария Саввишна Перекусихина вошла в императорскую спальню

как обычно в восьмом часу утра. Заглянув за полуспущенный полог, Перекусихина

обнаружила, что императрица только что проснулась.

— Каково почивали, матушка? — спросила она приятным голосом.

— Давно такой спокойной ночи не проводила, — ответила Екатерина, улыбаясь.

Перекусихина привычно засновала по комнате, пересказывая придворные новости.

Похвалила погоду — с утра ударил крепкий здоровый морозец, — подала пеньюар.

Одевшись, Екатерина пила кофе и, пробыв несколько минут в кабинете, удалилась в

гардеробную.

Захар Зотов, по минутам знавший утренний распорядок императрицы, ждал

приказаний, кого из явившихся с докладами первым провести в кабинет.

Ожидание, против обыкновения, затянулось. Когда прошло полчаса, Захар,

привыкший к тому, что императрица никогда не оставалась в гардеробной более десяти

минут, обеспокоился. Камердинер Иван Тюльпин, — суетливый недотепа, вообразил, что

государыня пошла гулять в Эрмитаж. Однако недоверчивый Захар, заглянув в шкаф,

обнаружил, что все шубы и муфты императрицы, которые она всегда вынимала и надевала

самолично, были в наличии. Зотов пришел в еще большее беспокойство и, помедлив

несколько минут, решился зайти в гардеробную.

Он осторожно поскребся в затворенную дверь, покашлял деликатно, но изнутри не

доносилось ни звука. Подергал за ручку, приналег плечом — дверь не поддавалась.

Кликнул на помощь Марию Саввишну, Тюльпина и Ивана Чернова, тоже камердинера.

Поднажали всем миром — и дверь тихо, как бы нехотя приотворилась. В темном

полумраке коридора они увидели императрицу, сидящей на полу. Спина ее была

прислонена к стене, а неестественно вывернутая нога упиралась в дверь.

Перекусихина страшно закричала. Зотов, упав на колени подле государыни,

приподнял ее бессильно склонившуюся на грудь голову. Глаза Екатерины были закрыты,

цвет лица багровый, дыхание вырывалось из горла с резким хрипом. Попытались было,

толкаясь и мешая друг другу, приподнять тело императрицы, но не смогли из-за

необыкновенной его тяжести. Понадобилось шесть человек комнатной прислуги, чтобы

перенести Екатерину в спальную комнату. Однако, как ни старались, поднять Екатерину на

кровать — не смогли. Устроили на полу, на сафьяновом матраце. Здесь она и пролежала в

течение тридцати семи долгих часов начавшейся агонии.

Тотчас послали за докторами и за князем Зубовым. Зубов, как вспоминает

Ростопчин, оставивший описание последнего дня жизни Екатерины, по близости его

апартаментов прибежал первым, первым же и потерял рассудок. Простоволосый, в

шелковом шлафроке, распахнутом на груди, он метался по комнате, мешая всем.

Дежурный лекарь, стоявший на коленях у одра императрицы, просил позволения пустить

ей кровь. Зубов замахал руками и визгливо закричал:

— Извольте ждать Роджерсона!

Несмотря на мольбы Перекусихиной и Зотова, он так и не дал лекарю пустить в ход

свой ланцет.

Прошел час, прежде чем появились доктора. Первым приехал Роджерсон.

Присев у изголовья простертой на полу Екатерины, лейб-медик дотронулся

кончиками своих длинных сухих пальцев до покрытого испариной лба, приподнял веко,

глянул на пожелтевший, с синевато-розовыми прожилками глаз, и приказал подать ланцет,

таз и жгут. Кровь, черная и густая, медленно потекла из отворенной вены. По приказанию

лейб-медика Екатерине всыпали в рот рвотных порошков, поставили шпанские мушки, но

облегчения не последовало.

Отозвав Зубова в угол комнаты, Роджерсон прошептал:

— Готовьтесь к худшему, князь, надежды нет, удар последовал в голову.

Глаза Зубова остекленели.

Немедленно послали за отцом Саввою, духовником Ее величества, «чтобы он

исполнил над Ней обязанности своего служения; но так как не было никакой возможности

приобщить Ее Святых тайн по причины пены, которая выходила изо рта, то упомянутый