Чтение онлайн

он (как в 1781 году Панину) поручил жене на случай внезапной кончины Екатерины

«собрать при себе в одно место весь собственный кабинет и бумаги государыни,

запечатать их государственной печатью, приставить надежную стражу и сказать волю

мою, чтобы наложенные печати оставались в целости до моего возвращения. Буде бы в

руках правительства или какого-нибудь частного человека остались мне неизвестные

какие бы то ни было повеления, указы или распоряжения, в свет не изданные, оным до

моего возвращения остаться не только без всякого и малейшего действия, но и в той же

непроницаемой тайне, в какой по тот час сохранялись».

Впрочем, предусмотрительность, проявленная Павлом, оказалась напрасной.

Пребывание его в действующей армии было, как известно, недолгим. В Финляндии Павел

чувствовал себя таким же лишним и ненужным человеком, как и в Петербурге. Это

окончательно надломило его. Обида несносная коверкала душу, затмевала разум.

Возвращенный из армии строгим приказом Екатерины, Павел зажил в Гатчине

анахоретом. Почитая себя несправедливо отстраненным от государственных дел, он не

стеснялся отныне открыто критиковать действия Екатерины. Слова его, нередко в

искаженном и преувеличенном виде немедленно становились известными, благодаря

стараниям находившемуся при малом дворе множеству штатных и добровольных шпионов

и наушников. При большом дворе Павел появлялся теперь чрезвычайно редко, приезжая в

Петербург только на зиму — к Екатерининому дню — 24 ноября. Когда, обычно в начале

февраля, он покидал столицу, все, начиная с камер-лакеев и кончая императрицей,

вздыхали с облегчением.

Особенно пагубными оказались 90-е годы. Французская революция перевернула

весь склад мышления и психики Павла. Не понимая ни логики, ни смысла происходившей

на его глазах грандиозной ломки мира, он принялся строить в Гатчине модель новой

России, в которой не было места либерализму, гнилой распущенности екатерининского

двора.

Примером служила Пруссия, казавшаяся Павлу единственным оставшимся в Европе

незыблемым бастионом порядка и дисциплины. Гатчина превратилась в огромный военный

лагерь, где все было устроено по прусскому образцу: казармы, кордегардии, гауптвахты. На

каждом шагу путь преграждали шлагбаумы, окрашенные в черный, оранжевый и белый

цвета, как в Потсдаме. Возле них свечками стояли часовые, обряженные в странную, будто

срисованную со старых картинок, форму эпохи Фридриха-Вильгельма I. В 1796 году

гатчинские войска состояли из шести батальонов пехоты, егерской роты, четырех

кавалерийских полков, пешей и конной артиллерии при 12 орудиях. Имелся и морской

батальон. Всего в гатчинском гарнизоне числилось две с половиной тысячи человек, в том

числе девятнадцать штабов и сто девять обер-офицеров.

Новая Россия строилась под дробь барабана и заунывный свист флейты. По средам

— маневры, на которых обязательно присутствовали великие князья Александр и

Константин, ставшие командирами гатчинских батальонов. В жару и стужу, зной и

зимнюю слякоть солдаты в темно-зеленых длиннополых мундирах с синими обшлагами,

отбивали шаг на плацу. Офицеры в непомерной величины шляпах, сапогах, с голенищами

выше колен и перчатках, закрывающих локти, с казарменным вдохновением задавали ритм

коротенькой тростью.

Гатчинское воинство было достойно своих командиров. Изгнанные из полков за

дурное поведение, пьянство или трусость, многие из гатчинцев из-за куска хлеба готовы

были безропотно сносить унижения, а иногда и побои. Досада на злую судьбу, зависть

безмерная к петербургским барчукам — надушенным и изнеженным гвардейским

офицерам — питала их души. Верили гатчинские капралы, что настанет их час и полетят

они в рессорных экипажах по Луговой-Миллионной, привлекая благосклонные взоры

столичных барышень.

Павел Петрович был их кумиром.

— Ракальи, — говорил он сыновьям добродушно после очередной экзекуции. —

Сто шомполов получил, а глядит молодцом. Видите, дети мои, что с людьми следует

обращаться как с собаками. Из любого Робеспьера или Марата шпицрутенами хорошего

солдата сделать можно.

Александр и Константин внимали поучениям отца не без некоторого внутреннего

дискомфорта. Изредка преодолевая трепет, который вызывало у них вечно недовольное

лицо великого князя, вступались они за обиженных. И Павел, случалось, сменял гнев на

милость. При этом суровое лицо гатчинского губернатора Алексея Андреевича Аракчеева,

верной тенью стоявшего за Павлом на вахтпарадах, смягчалось от умиления. Во взгляде

его, обращенном к молодым великим князьям, прочитывалось чувство столь глубокое, что

они невольно подтягивались, расправляя плечи и топорща длинные краги. Закипала кровь,

шевелилось в душе сокровенное — и гатчинский воздух казался им несравненно чище

петербургского.

Аракчеев был злым гением Гатчины. Высокий, сутулый и жилистый, с нечистым

лицом, оттопыренными мясистыми ушами упыря, он был нем, невероятно точен и

вездесущ. Свинцово-серые глаза его видели все, от тяжелого взгляда их каменели и

новобранцы-рекруты, и испытанные в боях гренадеры. Там, где появлялся Аракчеев,

мгновенно воцарялся мертвящий порядок. Даже Павел никогда не повышал голос в его

присутствии.

Сын бедного сельского дворянина, волею случая принятый на казенный кошт в

кадетский корпус, всем, чего добился в жизни, был обязан только самому себе.