Чтение онлайн

реконструированы по документам и богатейшему эпистолярному наследию XVIII века.

Нарастить нарративную плоть на скелет фактов автор позволял себе только в тех случаях,

когда чувствовал необходимость заполнить смысловые и фактологические лакуны,

вызванные нехваткой документов или противоречиями в них.

Сноски в тексте делаются только на впервые обнаруженные или ранее не

публиковавшиеся документы российских и зарубежных архивов. Наиболее значимые из

них публикуются в Приложениях.

В качестве иллюстраций (или, скорее, вместо них) использован альбом великого

князя Николая Михайловича, в который он вклеивал гравюры, репродукции картин и

скульптур екатерининской эпохи, имея в виду, очевидно, использовать их в готовившейся

им монографии о царствовании Екатерины II. Историческая ценность этого альбома,

подписей и маргиналий, сделанных рукой Николая Михайловича, не нуждается, как нам

кажется, в комментариях. Альбом публикуется как единый документ, в том виде, в котором

он хранится в личном фонде Николая Михайловича в ГАРФ.

И последнее.

К появлению этой книги на свет причастны многие люди, причем некоторые из них

об этом не подозревают. Автор с признательностью вспоминает рассказы о Павловске и

Царском Селе покойного хранителя Павловского дворца-музея А.М. Кучумова, встречи и

беседы в родовом замке Белей принца Шарля-Жозефа де Линя в Бельгии, французском

Монбельяре — на родине Марии Федоровны, Цербсте в Германии, где в уцелевшем после

англо-американских бомбардировок времен Второй мировой войны крыле замка принцев

Ангальт-Цербстских устроен небольшой музей Екатерины II. И, конечно же, — прогулки

по парку Сан-Суси в Потсдаме с профессором Мёллером, знающем о его великом

обитателе — Фридрихе II больше, чем знали его современники.

Особая благодарность — коллегам-архивистам. Директору Государственного

архива Российской Федерации Сергею Владимировичу Мироненко, Игорю Сергеевичу

Тихонову, заведующему отделом личных фондов ГАРФ, Александру Ростиславовичу

Соколову, директору Российского Государственного исторического архива в Петербурге,

удивительному знатоку русского XVIII века Светлане Романовне Долговой, заведующей

отделом Российского Государственного архива древних актов, доктору исторических наук

Вячеславу Сергеевичу Лопатину, высказавшему целый ряд ценных замечаний по первой

части этой книги, в связи с которыми она была серьезно переработана. Зарубежным

коллегам — заместителю заведующего Департамента истории и архивов МИД Франции

мадам Моник де Номази, главному историку Департамента истории и архивов МИД

Великобритании миссис Джилл Беннет, заведующему отделом Тайного архива Пруссии в

Берлине доктору Стефану Хартманну — за советы и помощь в поиске архивных

документов.

Отдельное спасибо — сотрудницам Архива внешней политики российской

Федерации МИД России, без высокопрофессиональной помощи которых этой книге не

суждено было бы появиться на свет — Ольге Алексеевне Глушковой, Ольге Юрьевне

Волковой, Светлане Леонидовне Туриловой, Ольге Ивановне Святецкой и, конечно же,

Наталье Владимировне Бородиной.

ГНИЛОЙ ГОД

(сентябрь 1773 — март 1776 гг.)

Д е й с т в о п е р в о е

Rien n’est plus vrai. Je suis a Petersbourg2

Из письма Д. Дидро Е.Р .Дашковой, октябрь 1773 г.

1

Осень 1773 года в Петербурге выдалась необычно холодной. Уже в середине

сентября легким морозцем прихватило лужи, но тут же промозглый ветер с залива,

наполнивший улицы вязким туманом, превратил хрупкий первый ледок в чавкающую под

ногами прохожих и под колесами экипажей жижу.

28 сентября, после полудня, со стороны Ревельской заставы в столицу въехала

забрызганная грязью карета-дормез, запряженная четверкой лошадей. В дормезе сидели

двое: дородный пожилой мужчина в суконном плаще и человек в черном платье зябко

кутавшийся в меховой полог. Орлиный, с горбинкой нос на худом изможденном лице

придавал ему сходство с хищной птицей. На заставе карета не задержалась. В первом из

пассажиров дежурный унтер-офицер тотчас признал известного всему Петербургу обер-

егермейстера Семена Кирилловича Нарышкина. Господин в черном платье, походивший

на иностранца, караульным был незнаком.

Поскрипывая английскими рессорами, карета продолжила свой путь по

погружавшимся в вечерние сумерки улицам Петербурга. На подъезде к Мойке ход ее

замедлился: кучер, чертыхаясь, то и дело тянул на себя вожжи, объезжая бесчисленные

колдобины вечно ремонтировавшихся мостовых. Дормез остановился на Исаакиевской

площади у трехэтажного особняка, украшенного портиком и коринфскими колоннами.

Выскочивший из парадного лакей в нарышкинской ливрее и с фонариком в руке распахнул

дверцу и опустил приступку. Выйдя из кареты, Семен Кириллович еще долго стоял у

распахнутой дверцы, в чем-то убеждая своего попутчика. Тот, однако, нервно

жестикулируя, стоял на своем. Недоуменно пожав плечами, Нарышкин приподнял шляпу и

вошел в дом.

Спустя некоторое время карета с нарышкинским гербом на дверце подъехала к

дому скульптора Фальконе, седьмой год трудившегося в северной столице над конным

памятником Петру Великому. В мастерской скульптора человек в черном пробыл недолго.

Когда через несколько минут он вышел на улицу, вид у него был растерянный.

По уже знакомому маршруту дормез вернулся на Исаакиевскую площадь. В

приемной нарышкинского особняка незнакомец сбросил на руки швейцару черный плащ.