Чтение онлайн

Гримма госпожи д’Эпинэ, и замка Гранваль, принадлежавшего Гольбаху. Путешествие в

Петербург, сопряженное в то время со многими неудобствами и даже опасностями, его

пугало. Сказывался и возраст — в пути Дидро исполнилось шестьдесят лет. Поэтому на

письма Фальконе из Петербурга, напоминавшего ему о желании Екатерины видеть его в

российской столице, Дидро долго отвечал неопределенно.

Однако, к весне 1773 года тянуть далее с поездкой в Россию стало невозможно.

«Завтра, да, завтра, — писал он Фальконе в начале мая 1773 года, — я выезжаю в

Гаагу и пробуду дней пятнадцать у князя Голицына4. А потом — кто знает, что может

случиться? Малейшего толчка с его стороны будет достаточно для того, чтобы перенести

меня в вашу студию. Помните ли камергера Нарышкина? Он теперь на водах в Аахене. В

конце июня он едет домой и уверяет, что ему было бы приятно прокатиться вместе со

мной. Я начинаю верить, что этот проект сбудется. Жена же моя так твердо уверена в этом,

что уже целый месяц собирает меня в дальнюю дорогу и делает это охотно. Ей не хочется,

чтобы я умер неблагодарным».

Уговаривал Дидро отправиться в поездку и энергичный Мельхиор Гримм. Он

выехал в конце марта из Парижа в Дармштадт, чтобы проводить до Петербурга сына ланд-

графини Гессен-Дармштадтской Каролины, дочь которой выходила замуж за великого

князя Павла Петровича. Гримм условился с Дидро встретиться в Берлине.

Наконец, 21 мая 1773 года Дидро покинул Париж. Жена провожала его, как

Колумба в Америку. Судьба, однако, хранила философа. В Брюсселе она послала ему

попутчика — голландского виноторговца ван Келлена, немножко говорившего по-

французски, и тот охотно взялся опекать Дидро, беспомощного перед лицом житейских

трудностей.

Голицыны давно уже звали Дидро в Гаагу. С князем Дмитрием Алексеевичем

Дидро подружился еще в начале 60-х годов, когда тот служил в российском посольстве в

Париже. Несмотря на разницу в возрасте — Голицын был моложе Дидро на двадцать лет,

— они близко сошлись. Собственно говоря, их сдружила Энциклопедия, изданию которой

4 С 1768 г. Д.А. Голицин был российским посланником в Гааге.

Дмитрий Алексеевич горячо сочувствовал. Кроме Дидро он тесно общался с Вольтером и

Д’Аламбером, посещал собрания физиократов у Мирабо.

Разумеется, общение с людьми, справедливо почитавшимися лучшими умами

своего времени, не могло не сказаться самым благоприятным образом на круге интересов

Голицына. Он увлекся собиранием старинных рукописей, составил коллекцию минералов,

пользовавшуюся европейской известностью. Статьи и книги, публиковавшиеся им по

вопросам экономики и минералогии, находили сочувственные отзывы у энциклопедистов.

Созвучны духу времени были и политические взгляды князя Дмитрия Алексеевича.

Еще будучи в Париже, он пристально следил за работой Уложенной комиссии, в переписке

с вице-канцлером Александром Михайловичем Голицыным, приходившимся ему дальним

родственником, строил планы освобождения крестьян. Впрочем, своих крестьян у

Голицына было немного, поэтому реформаторские идеи его развивались в плоскости,

скорее, теоретической. К тому же давно подмечено, что в чужих краях, русский человек

как бы прозревает. Короче, уже в конце 1767 года Дмитрий Алексеевич в письмах в

Коллегию иностранных дел оправдывался в неординарности суждений и поступков.

Тем не менее, в следующем, 1768 году по служебной необходимости Париж

пришлось сменить на Гаагу. Место, что и говорить, завидное, но уж очень спокойное,

сонное. Голландия ни при Екатерине, ни позже в орбиту активных дипломатических

интересов России не входила, политические бури, сотрясавшие Европу, обходили ее

стороной. Едва ли не главной задачей российского посланника в Гааге было

своевременное получение займов от местных банкиров, да выполнение при случае

поручений второстепенной важности, вроде содействия отзыву Папой своего нунция из

Варшавы или установления прямых дипломатических отношений с Португалией.

Впрочем, и в этой тихой заводи Дмитрий Алексеевич, многочисленные и

разносторонние увлечения которого порой мешали ему сосредоточиться на делах

служебных, позволял себе совершать оплошности, заглаживать последствия которых его

доброжелатели в Петербурге (а к их числу принадлежал не только вице-канцлер Голицын,

но и руководитель российской внешней политики Никита Иванович Панин) заглаживали с

большим трудом. Последняя из неприятностей подобного рода, преследовавших Голицына

будто по воле злого рока, случилась за пять месяцев до приезда Дидро, в самом конце 1772

года.

В канун Рождества, когда жизнь в Голландии замирает, пришлось Дмитрию

Алексеевичу отлучиться в Амстердам, привлекавший его своими антикварными лавками.

Уезжая, он поручил советнику посольства Дубровскому позаботиться о дипломатической

почте, следовавшей через Гаагу из Парижа в Петербург. Дубровский же, позже

оправдываясь тем, что был болен, сам заняться почтой не удосужился, а поручил это дело

некоему Поггенполю, должность которого сам Дмитрий Алексеевич в переписке с

Петербургом определял коротко — valet de chambre5. На беду в почте оказалась секретная

депеша поверенного в делах в Париже Хотинского, адресованная императрице.

Поггенполь, которому не впервые, видно было пользоваться секретнейшими кодами,

расшифровал письмо Хотинского и направил его прямехонько почтмейстеру Экку. Надо ли

говорить, что Екатерина, получив от директора почт вскрытое и переведенное слугой