Чтение онлайн

Логично предположить, что в подобной, прямо скажем, непростой обстановке

вызывающее поведение Орлова в Фокшанах стало последней каплей, переполнившей

терпение Екатерины. Не дремал и Никита Иванович, прямо связывавший срыв

Фокшанского конгресса с орловской оппозицией политике раздела. Мысль о том, что

уступки, сделанные в польском вопросе прусскому и австрийскому союзникам, ни на шаг

не приблизили Россию к желанной цели — заключению мира с Турцией, — приводила

императрицу в отчаяние.

Это, как мы полагаем, во многом предопределило дальнейший ход событий.

Десятилетний союз Екатерины с Орловым был в немалой степени союзом политическим.

Как только затянувшаяся связь стала помехой в государственных делах, императрица

разорвала ее.

Бушевавшему в Гатчине Орлову, который долго не мог смириться с мыслью о том,

что «случай» его миновал, были жалованы пенсия в полтораста тысяч рублей, сто тысяч на

устройство хозяйства и десять тысяч крепостных крестьян, не считая знаменитого

Мраморного дворца в Петербурге, сервизов, мебели и прочих мелочей.

Среди условий увольнения от двора, которые императрица передала в сентябре

1772 года опальному фавориту со старшим из братьев Орловых, Иваном Григорьевичем,

пунктом первым и, очевидно, главным был следующий: «Все прошедшее я предаю

совершенному забвению».

Зная характер Екатерины, трудно предположить, что речь шла только об интимных

подробностях разрыва. Если наше предположение верно и главную причину удаления

Орлова следует искать в сфере политики, то этой причиной могло быть лишь отношение

Орлова к польским делам.

8

Последовавшее 4 сентября назначение дотоле никому не известного кавалергарда

Васильчикова камергером привело двор в состояние сильнейшего возбуждения. Слишком

долго могущество Орлова казалось беспредельным. Многие ожидали, что со дня на день

он явится из Гатчины и восстановит status quo. Особенно надеялись на это придворные

лакеи и горничные, любившие Орлова за простое обращение и пользовавшиеся его

благосклонностью и покровительством.

Да и сам Васильчиков, казалось, считал себя во дворце временным постояльцем.

Молодой человек двадцати восьми лет, среднего роста, приятной наружности был

чрезвычайно вежлив со всеми, имел кроткий вид и отличался застенчивостью. Новое

положение его, видимо, смущало.

Тайным посредником его сближения с императрицей считали князя Федора

Барятинского, входившего в ближний круг Екатерины. Известно было также, что

Васильчиков приходился двоюродным племянником Кириллу Разумовскому. Когда же

молодого камергера стали часто видеть в обществе Панина, приемная его наполнилась

посетителями.

Торг с Орловым относительно условий его отставки продолжался почти месяц.

Только 28 сентября было объявлено о том, что прежний любимец отправлен в отпуск

сроком на один год. Екатерина распорядилась, чтобы Орлову и в Гатчине оказывали знаки

внимания, к которым он привык в Петербурге. Ему предоставили придворных поваров,

лакеев. Императрица лично выбирала для него постельное белье, скатерти, сервизы. Ее

поведение свидетельствовало об опасениях быть обвиненной в непостоянстве своих

сердечных привязанностей.

Жизнь, однако, шла своим чередом. По сведениям, проникавшим из внутренних

покоев, императрица переживала с Васильчиковым вторую молодость.

Во всей этой суете никто и не заметил, как наступило 20 сентября. А между тем,

это был знаменательный день — Павлу исполнилось восемнадцать лет. С

совершеннолетием великого князя его сторонники связывали большие надежды. Помня об

обстоятельствах прихода Екатерины к власти, Панин ожидал, что великий князь отныне

примет более деятельное участие в государственных делах. Однако этот день прошел тихо,

по-семейному. К праздничному столу, кроме Павла, Екатерина пригласила только Панина

и Сальдерна. Никаких наград и назначений не последовало. Вопреки ожиданиям,

достигшего совершеннолетия наследника престола даже не пригласили участвовать в

заседаниях Совета.

Сам великий князь не казался особенно огорченным этим обстоятельством.

Впрочем, Гуннинг доносил в Лондон в эти дни:

«Думаю, что великому князю небезызвестно то положение, в котором он находится;

беспечность, необдуманность, как кажется, не составляют его недостатков. Однако

критические обстоятельства, которые его окружают, до того развили в нем природную

скрытность, что он делает вид, что ничем не интересуется и не обращает внимание ни на

что, кроме пустых забав».

Надо отдать должное проницательности английского посла. Тогда полагали, что

летом-осенью 1772 года существовало несколько заговоров, направленных на то, чтобы

возвести на престол Павла. Даже Екатерина в ту пору как-то обмолвилась, что новые

послы Франции и Испании ехали в Петербург с надеждой на возможность революции в

пользу великого князя.

Еще в июле 1772 года Фридрих, внимательно следивший за обстановкой в России,

рекомендовал Екатерине вывести из Петербурга гвардию. Совет был услышан. 11 августа

Сольмс писал в Берлин:

«Меры предосторожности, предпринимаемые к гвардейцам, заключаются в том,

что их почти не пополняют набором, так что в каждом из полков не достает одной трети

против определенного положения. Затем тайно и без шума удаляют лиц, подозреваемых в

стремлении к возмущению, переводя их в армейские полки. Наконец, во всех этих полках

имеются майоры и несколько офицеров, доверенных немцев и лифляндцев, зорко

наблюдающих за поступками солдат, дабы иметь возможность погасить искру