Чтение онлайн

что тот настойчивее других хлопотал о его удалении от двора.

21 мая 1773 года неожиданно последовал высочайший указ о возвращении Орлова

на занимаемые им должностям «ввиду поправки здоровья». Это стало сильным ударом по

панинской партии. Никита Иванович оказался в глупейшем положении. Всем, в том числе

и Екатерине, было прекрасно известно, что в случае возвращения Орлова к делам он

грозился немедленно уйти в отставку.

Панин так растерялся, что повел себя не лучшим образом.

«Поведение графа, — замечал Гуннинг, — совершенно противоположно поведению

князя Орлова, ибо он, имея ввиду оклеветать князя, вступил в интриги, не достойные ни

его звания, ни характера. Рассчитывая слишком много на власть, которую это ему

доставит, и не обладая достаточной твердостью при исполнении высказанного им

намерения отказаться от должности в случае возвращения Орлова, он в настоящее время

находится в сильном унынии».

Летом 1773 года после приезда в Петербург ланд-графини Гессен-Дармштадтской,

Панин распустил слух о намерении Григория Орлова жениться на младшей из

дармштадтских принцесс и тем самым сравняться в положении с великим князем. Сольмс,

неосторожно сообщивший об этом в Берлин, уже в конце июля был вынужден

оправдываться:

«Граф Панин, опасаясь постоянных козней со стороны князя Орлова, видит

зачастую вещи в ненастоящем их виде; вражда к старому любимцу создает в его

воображении такие планы, которых у Орлова никогда и не бывало».

10

Даже спустя месяц после своей отставки Панин не мог разобраться в вызвавшем ее

причудливом взаимосцеплении причин и обстоятельств. Чем глубже он погружался в

размышления, тем сильнее ему казалось, что истинные причины ускользают от него.

Ровно за неделю до бракосочетания Павла Петровича с дармштадской

принцессой, 22 сентября 1773 года, в годовщину коронации Екатерины, которая всегда

праздновалась с особой пышностью, Никите Ивановичу пришлось освободить покои,

которые он более десяти лет занимал в Зимнем дворце. Его комнаты были в спешном

порядке переоборудованы для супруги Павла Петровича. Обои — розовые с золотыми

разводами — и мебель в спальню великой княгини выбирала сама императрица.

Причина переезда состояла в том, что Панин был отставлен от должности обер-

гофмейстера, которую исполнял без малого пятнадцать лет. За труды по воспитанию

наследника престола ему пожаловали «звание первого класса в ранге фельдмаршала»58 с

жалованием и столовыми деньгами по чину канцлера, четыре тысячи пятьсот двенадцать

душ в Смоленской губернии и три тысячи девятьсот душ в Псковской; сто тысяч рублей на

обзаведение домом; ежегодный пенсион в двадцать пять тысяч рублей. Для Панина было

повелено купить дом в Петербурге, который он сам выберет, и обставить его, а также

приобрести серебряный сервиз в пятьдесят тысяч рублей, провизии и вина на целый год.

Экипаж и лошади выделялись Никите Ивановичу из дворцовой конюшни, а его слуги

получали право носить придворные ливреи.

Награда, что и говорить, достойная. И, тем не менее, послы иностранные

предрекали скорое окончательное падение Панина. В подтверждение этого они ссылались

на письмо, собственноручно написанное Екатериной, в котором среди прочего содержался

и следующий пассаж: «Пусть дни старости нашей увенчаны будут благословением

Божьим и благополучием всеобщим после бесчисленных трудов и попечений». При

известной способности дипломатов читать между строк эти слова толковались как намек

на желательность полного самоустранения Панина от дел.

58 Звание действительного тайного советника (соответствующее, согласно Табели о рангах, высшему званию

фельдмаршала).

Это, однако, не входило в планы Никиты Ивановича.

«Je resterai expr`es pour la faire enrager»59», — так передавал Штакельберг

Понятовскому слова, якобы сказанные ему Паниным.

Впрочем, формально Панину не на что было жаловаться. Наследник престола

достиг совершеннолетия, женился —странно и смешно выглядел бы при нем воспитатель.

Не должно было задевать его и то, что вместо него к великокняжескому двору назначили

Николая Ивановича Салтыкова. Одно дело быть наставником наследника престола и

совсем другое — приглядывать, и не только в смысле церемониальном, за молодым

двором.

Кроме того, Панин не только сохранил, но и упрочил свое положение руководителя

российской внешней политики. С начала октября 1773 года в протоколах Государственного

совета он именовался министром иностранных дел. Пожалуй, если и было ему на что

обижаться в смысле служебном, так только на то, что, получив первый, фельдмаршальский

класс согласно Табели о рангах, он не был официально назначен канцлером, чего ожидал и к

чему тайно стремился.

Оставаясь наедине с самим собой в гулком одиночестве нового дома, Никита Иванович не мог

не признать, что резоны, и весьма веские, поступить так с ним у императрицы были. Дело, конечно, не в

том, что и по прусским, и по польским, да и по турецким делам они все чаще не сходились во мнениях.

Никиту Ивановича устраивало уже то, что ему дозволялось высказывать свои взгляды. Случалось ведь,

и нередко, что с ним соглашались, хотя, как вскоре выяснялось, в основном по вопросам

второстепенным.

Дело было в другом. Он часто задумывался, почему именно ему доверила

императрица воспитание сына. Никогда, ни в июньские дни

1762 года, ни позже не скрывал он своего убеждения в законности прав Павла на

царствование. Не раз заводил разговор о желательности привлечь великого князя к