Чтение онлайн

была далеко не однозначной. Как мы помним, еще в конце 1769 года, когда Фридрих

впервые выдвинул идею раздела Польши, Никита Иванович твердо высказался против.

Еще во время пребывания в декабре 1770 года принца Генриха в Петербурге Сольмс,

весьма точно передававший все, что слышал, писал Фридриху:

«Говорил я также с Паниным о территории, занятой австрийцами в Польше. Он

очень смеялся над призрачностью этого факта, будучи того мнения, что если Венский двор

и позволяет себе подобные выходки, то Вашему величеству и России скорее должно

помешать ему, чем следовать его примеру; что касается его, то он никогда не даст своей

государыне совета завладеть имуществом, ей не принадлежащим. Наконец, он меня

просил не говорить в этом тоне во всеуслышание и не поощрять в России идею

приобретения на основании того, что поступать так удобно».

При чтении этой и некоторых других депеш Сольмса на ум невольно приходят

приводимые П.А. Вяземским слова Дениса Фонвизина, служившего у Панина секретарем:

«Дружество, больше на ненависть похожее». Это о чувствах, которые Никита Иванович,

называемый во многих исторических сочинениях пруссофилом, питал к прусскому

королю.

Через некоторое время жизнь заставила Панина изменить тон в беседах с послом

Фридриха II. В конце февраля 1771 года он уже говорил Сольмсу, что, если в Совете

станет вопрос о присоединении некоторых частей Польши к России, то он будет возражать,

хотя, в конце концов, ему, вероятно, придется согласиться, поскольку значительное

большинство членов Совета выступало за присоединение.

Дальнейшее известно. Уже к середине мая 1771 года тон высказываний Никиты

Ивановича по польским делам заметно изменился.

«Заинтересовав сим образом венский и берлинский дворы, скорее можно будет

заключить предполагаемый ныне мир с турками и успокоить польские замешательства»,

— заявлял он в эти дни в Совете.

На участие России в разделе Панин смотрел как на вынужденный шаг, понимая, что

без содействия Пруссии и Австрии закончить войну с турками почетным и выгодным

миром невозможно. По должности своей он лучше других знал, какими тяжелыми

последствиями могло обернуться продолжение военных действий — силы России были на

пределе. В этом смысле раздел Польши представлялся ему единственным в сложившейся в

Европе конъюнктуре способом создать благоприятные предпосылки для окончания войны.

Иной точки зрения придерживался Григорий Орлов. Пока Панин

противодействовал разделу, он хранил молчание. Когда же Никита Иванович, отчаявшись

отыскать иные средства к началу мирных переговоров, переменил взгляды, Орлов

принялся открыто осуждать сторонников раздела. Он был твердо убежден в том, что

почетный мир России принесут не дипломатические заигрывания с Пруссией и Австрией,

а решающие военные победы. Зная это, вряд ли можно считать случайным то

обстоятельство, что когда русско-прусские контакты по польским делам вступили в

решительную фазу, Орлов оказался в Москве, где занимался усмирением Чумного бунта в

сентябре, конце ноября 1771 года.

Вернувшись в Петербург он снова принялся за свое:

«Желание императрицы состоит в том, чтобы окончательно решить, не следует ли

ускорить заключение мира на выгодных для России основаниях прямым военным походом

на Константинополь», — заявил он в Совете 23 января 1772 года.

На следующий день Совет собрался специально для обсуждения предложения

Орлова. Захар Чернышев прочел по бумажке «мнение», сводившиеся к тому, что

«предпринять посылку войска в Константинополь раньше июня месяца нельзя».

«Хотя от Дуная до Константинополя всего триста пятьдесят верст, — говорил он,

— однако поход не кончится раньше трех месяцев, потому что надобно будет везти с собой

пропитание и все нужное».

Панин высказался против предложения Орлова, настаивая на немедленном начале

мирных переговоров. Орлов же упорно твердил о необходимости нанести двойной —

сухопутными и морскими силами — удар по турецкой столице, предлагая привлечь к

этому и запорожских казаков. Панин сомневался, что последние найдут достаточное

количество судов.

Остальные члены Совета хранили молчание, подозревая, и не без основания, что за

широкой спиной Орлова незримо маячила тень императрицы, которой хотелось окончить

войну с блеском.

«Что касается взятия Константинополя, то я не считаю его самым близким; однако,

в этом мире не нужно отчаиваться ни в чем», — писала она Вольтеру.

Однако амбициозные замыслы разбились о суровую реальность. Фельдмаршал

Румянцев, которому план Орлова был сообщен еще в декабре 1771 года, отнесся к нему

скептически.

«Для осуществления столь дерзкого проекта, — писал он Екатерине, — нужно, по

крайней мере, удвоить дунайскую армию».

Между тем, подкрепления взять было неоткуда: война с неумолимой

методичностью поглощала казавшиеся еще вчера неисчерпаемыми ресурсы огромной

империи.

Предварительное соглашение между Пруссией и Россией по польским делам было

достигнуто уже в начале 1772 года. В феврале Панин и Голицын с российской стороны и

Сольмс — с прусской, подписали секретную конвенцию относительно раздела Польши с

приложением, определявшим количество и условия содержания своих войск. Согласие

России на раздел увязывалось в этих документах с помощью Пруссии и Австрии в

быстрейшем окончании русско-турецкой войны.

Датирована русско-прусская конвенция была 4 января — на месяц раньше ее

фактического подписания. Смысл этой маленькой хитрости состоял в том, чтобы ускорить

согласие Австрии на участие в разделе. Оно последовало 21 января, а 8 февраля 1772 года