Чтение онлайн

– От винта!

Запускаю мотор, машу Ольге рукой. Она машет в ответ. В неимоверно больших глазах – тревога и сомнение. Такой она и остается у меня в памяти. Все. Закрываю фонарь и рулю на полосу. Взлетаю. Курс на запад. До начала войны – четыре дня.

Глава 6

Грянул год, пришел черед,

Нынче мы в ответе

За Россию, за народ

И за все на свете.

А. Твардовский

Приземлившись и сдав самолет, я иду на свою стоянку. В глаза сразу бросается чтото необычное. Подхожу ближе. Так и есть! Вдоль фюзеляжа, от хвоста к носу, нарисована красная стрела, изломанная зигзагом, наподобие молнии.

На другом борту – такая же стрела. А поверх нее мой техник, Ваня Крошкин, по трафарету наносит рисунок головы лося с могучими широкими рогами.

– Что это, Вань?

– А это, командор, отличительные знаки. Чтобы дивизию нашу и полк ни с кем не спутали.

– А почему сохатый?

– У нас командир кто? Лосев! В 130м у “мигарей” подполковника Акопяна как зовут? Тигран! Вот они на “МиГах” тигров рисуют.

– А в 128м? У них – подполковник Михайлов Петр Константинович.

– Михайлов, от слова “Михаил”, Мишка, медведь…

– Понятно. Значит, на “ЛаГГах” медведи будут.

–Ага!

– А начальство как на это смотрит?

– Одобряет. Пусть, говорят, издалека нас видят и шарахаются.

– Шарахаются не от внешнего вида, а от репутации. А ее еще создать надо.

– А она уже есть, репутациято. Позавчера комдив прилетал, рассказывал. Недавно австрийский летчик через границу перелетел. Так он, среди прочего, рассказал, что их предупредили: в районе Бобруйска базируется дивизия красных асов, оснащенная новейшими истребителями. В бой с нами им приказано, не имея двойного превосходства, не вступать. Для бомбардировочной авиации наши аэродромы – цель номер один.

– Вот как!

Интересно, война еще не началась, а по люфтваффе уже идет паническая команда: “Ахтунг! Ахтунг! 44я – в воздухе! Уносите ноги!” Что же будет, когда они реально столкнутся с нами? Я далек от преувеличения наших возможностей, но уже ясно: неприятности мы Герингу доставим немалые.

Последние дни перед 22 июня тянутся до невозможности медленно. Впрочем, это только так кажется. Я точно знаю, когда начнется, и жду этого момента. А в этом случае время тянется как резина. Все остальные живут в другом ритме. Мы много работаем, часто летаем.

Последний мирный вечер выдается на редкость тихим и теплым. Мы сидим у палатки и курим. Уже вторая неделя, как весь полк перебрался из поселка на аэродром. Серозеленые палатки стоят на опушке леса, под широко раскинувшимися ветвями сосен. Я смотрю в небо, усеянное звездами. Смотрю туда, куда совсем недавно село солнце. Пройдет всего несколько часов, и оттуда поплывут на нас волны “Юнкерсов” и “Хейнкелей”.

– О чем грустишь, друже? – спрашивает Сергей. – Получишь ты от нее весточку, очень скоро получишь. Могу поспорить, что она тоже гденибудь здесь, неподалеку от Минска. Вон сколько здесь частей сосредоточено.

Он вчера получил письмо от Веры из Николаева и теперь пытается утешить меня. Только ему невдомек, что своими словами он добился обратного эффекта. Сергей посвоему истолковывает мой красноречивый взгляд, залезает в палатку и достает гитару. А мне сейчас вовсе не до нее. Но, увидев гитару, от соседних палаток потянулись летчики и техники. Теперь так просто не отделаешься. Я еще раз смотрю на запад и неожиданно для самого себя запеваю “В лесу прифронтовом”.

Ребята слушают внимательно и ждут продолжения, но у меня после этой песни ни на что больше рука не поднимается. Минут через двадцать все так же тихо, как сидели, расходятся, унося в себе строчки песни “и что положено кому, пусть каждый совершит”.

– Пойдем баиньки, – предлагает Сергей.

Смотрю на часы: двадцать три двадцать. Осталось чуть больше четырех часов. Уснешь тут, как же.

– Иди, я еще покурю.

Проходит час, полтора. Тишина, аж в ушах звенит. Эти часы тянутся, как годы. Как плохо всетаки знать все наперед. Спал бы сейчас в палатке вместе со всеми…

Гитара лежит у входа в палатку. Беру ее и ухожу к своему “Яку”. Присаживаюсь на плоскость и вполголоса запеваю ту песню, которая весь день просилась наружу и которую никак нельзя было выпускать.

– Небо этого дня ясное, но теперь в нем гремит, лязгает…

Сейчас как раз еще не гремит и не лязгает. Загремит часа через дватри. И как еще загремит!

– Дым и пепел встают, как кресты…

Спят мои друзья, спят и ничего не подозревают. Досыпает страна свои последние мирные часы. Пробуждение будет кошмарным, а комуто уже никогда не проснуться. И начнется иной отсчет времени. Все, что сейчас, будет называться “до войны”.

– Колос в цвет янтаря, успеем ли? Нет, выходит, мы зря сеяли…

Спит моя Оля. Сергей скорее всего прав. Она наверняка в нашем округе. Дайто бог, чтобы не на самой границе, гденибудь в Бресте или Гродно! Дайто бог, чтобы миновали ее первые бомбы и не выскочила она в чем мать родила под гусеницы танков и очереди мотоциклистов. Для нее тоже пойдет другой отсчет времени, и все наши встречи, и эти дни и ночи тоже будут “до войны”.

– И любовь не для нас, верно ведь? Что важнее сейчас? Ненависть!

– Не спится, товарищ командир?

Незаметно подошел часовой. Он стоит, опершись на винтовку, и смотрит на меня.

– Какуюто страшную песню вы поете. Я давно уже слушаю. И поете както странно. Пару строчек споете и молчите. Потом еще дветри строчки…

– Ты, Кравчук, никому про эту песню не рассказывай. Хорошо?

– Хорошо. А почему?

– Это новая песня. Я ее еще только сочиняю. Ты расскажешь, ребята будут просить: спой, а она еще не готова.

– Так вот вы их как сочиняете! А мы все спорим, как это у вас получается. А оно вон как.

– И так тоже.

Я спрыгиваю на землю и смотрю на восток. Небо уже светлеет. Скоро там появится розовая полоска зари. А с другой стороны, словно навстречу ей, потянутся тяжелые машины с черными крестами на крыльях.

Оставляю гитару у палатки и иду к штабу. В штабной палатке дежурит капитан Свиридов.

– Разреши прикурить? – прошу я и киваю на радиостанцию. – Что слышно?

– А ничего не слышно, Андрей. Тишина, – и помолчав, добавляет: – Мертвая тишина.